Соседи всё слышали

- Света, мне нужно шестьдесят тысяч. Карбюратор и молдинги, на Авито человек держит до пятницы. Олег сказал это в половине одиннадцатого вечера, когда я сидела на кухне над зелёной тетрадью и сводила выручку за день...

- Мам, это возраст. Тебе шестьдесят три, ты ночью одна не справляешься. Подпиши, и всё закончится. Оля положила передо мной на кухонный стол договор от риелтора и ручку. Двушка на Ленина, пятый этаж, сорок шесть метров, покупатели дают 3 900 000 и готовы выйти на сделку в пятницу. Половина квартиры моя, половина её, мы приватизировали её на двоих ещё в девяносто четвёртом. Документы на приватизацию двадцать восемь лет лежали у меня на антресоли, в коробке из-под «Птичьего молока». Что ещё лежит в этой коробке, я вспомнила только в ночь перед сделкой...

- В пятницу я уезжаю, Даша. Насовсем, в Калининград, билет уже куплен. Глеб сказал это в воскресенье, у меня на кухне, когда я резала пирог с капустой. Даша сидела напротив, на седьмом месяце, и держала ладонь на животе, Соня под столом раскрашивала чайку. Зять положил возле своей тарелки распечатку с сайта объявлений: их двушка на Кирова, 4 200 000 рублей. Билетов на пятницу, как потом выяснилось, было два. Чьё имя стояло на втором, я узнала через четыре дня, и узнала не из телефона и не от соседей, а по Сониному рюкзаку...

- Три миллиона шестьсот, Галя. Двадцать два года по четырнадцать тысяч, я на калькуляторе посчитала. Эльвира стояла у нас в прихожей в норковой шапке и не разувалась, а в руке держала распечатку статьи из «Северной правды», где мой Борис улыбался на фоне своих витрин. Заголовок я знала наизусть: «Костромской ювелир вышел на маркетплейсы». Синяя коробка из-под моих зимних сапог стоит на антресоли с две тысячи четвёртого года. Что лежит на самом её дне, не знал даже Борис, и я надеялась, что не узнает никто и никогда...