Свет в окошке

Митя шёл по коридору второго этажа с двумя однокурсниками и смеялся. Я как раз домывала участок возле двести четырнадцатой и подняла голову. Он увидел меня. Я это точно знаю, потому что смех у него оборвался на полуслове. А потом он прошёл мимо. Шагнул через мокрую полосу на линолеуме, поправил лямку рюкзака и прошёл, будто мы не знакомы. Один из ребят оглянулся: – Осторожно, тут мокро, извините. – Ничего, – сказала я. – Высохнет. Я отжала тряпку, потом ещё раз, хотя она уже была сухая. Руки надо было чем-то занять...

– Опять пересолила? – буркнул муж и отодвинул тарелку. Суп с фрикадельками остался почти нетронутым. Сева взял кусок хлеба, отломил горбушку и стал жевать её всухомятку, глядя в окно, будто там показывали что-то важное. Я села напротив, взяла его ложку и попробовала. Солоно. Не смертельно, но так, что сразу хочется воды. А ведь минут двадцать назад я пробовала этот суп у плиты. Была суббота, я варила неторопливо, с удовольствием, сняла пробу, ещё подумала, что надо бы зелени побольше. Соли было ровно столько, сколько надо...

Мамины серьги пропали из шкатулки после визита сына. Я заметила это в понедельник вечером, когда полезла за квитанцией за свет. Шкатулка у меня из змеевика, тяжёлая, зелёная, с прожилками. Папа привёз её с Урала, когда мне было шестнадцать. Стоит она на шкафу в большой комнате, и чтобы до неё дотянуться, нужно встать на табуретку. Я встала, сняла, открыла и сразу увидела: бархатный мешочек лежит сверху, плоский, пустой. В мешочке всегда были малинки. Золотые серьги, каждая как ягодка из маленьких шариков...

– Можно я надену на выпускной твоё платье? – спросила внучка. Я сначала не поняла, о каком платье речь. Есения сидела на диване с нашим старым альбомом на коленях и держала палец на одной фотографии. Я подошла, надела очки и сразу узнала: школьный двор, акация, нас человек двадцать, и я в самом центре, в светлом платье с рукавами-фонариками. – Оно же цветное было, да? – Есения подняла на меня глаза. – Тут не видно. – Абрикосовое, – сказала я. – Крепдешин. – А где оно? Вот тут я замолчала. Потому что платье никуда не делось...

Люстра в большой комнате тихонько звякнула ровно в семь. Алёна Игоревна даже на часы смотреть не стала. Она как раз стягивала сапоги в прихожей, и по тому, как дрогнули висюльки, поняла: началось. Сначала сверху пошёл вальс. Медленный, с трубами, такой, под который в её школе на выпускном кружились девочки в белых платьях. Потом баян, потом что-то бодрое, с барабаном. Громкость была такая, будто оркестр сидел не этажом выше, а прямо у неё на кухне, между хлебницей и чайником. – У них опять бал, – сказал Родион из комнаты...