Сундук писаки

Сумерки уже давно сменились ночной темнотой, и лишь опасливо выглядывающая из-за рваного облачного одеяла луна иногда освещала спящую долину и ненадолго запускала тусклые блики по поверхности озера. Шум шелеста листьев деревьев и прибрежных высоких трав заглушался падающими струями водопада, укреплявшего своими брызгами и без того сильный ночной холод. Казалось, что такой студеный воздух охватил всю округу, и лишь летучим мышам, мелькающим над озером и деревьями, да рыбам с лягушками, оставлявшим в виде кругов следы на воде, такая обстановка понравилась...

Солнце, устав от очередного рабочего дня, стремилось к горизонту, создавая вытянутые длинные тени, чтобы уступить свое место молчаливой и тусклой напарнице Луне, наблюдавшей за тихой и на первый взгляд безмятежной жизнью долины всю прохладную ночь, которая была по нраву лишь скрытным и безмолвным хищникам. Легкий ветерок шуршал шумными длинными и острыми листами камыша и других береговых растений, разгоняя легкую рябь, отражавшую мириадами огней свет закатного светила. Живность торопилась нанести...

Солнце жгло своими лучами всю долину, топя светом полуденные тени, стараясь загнать их поглубже в землю и разливая жизненную силу всем, кто в ней нуждался, от листьев-травинок до исполинских деревьев, окружавших озеро, которое теперь являлось центром разделения зеленой и цветущей долины, от обугленного леса, протягивавших свои ветви почерневшими костлявыми руками, взывая к милости небес. Ночное зарево успокоилось лишь к рассвету, передав красные краски новому участнику, а лес продолжил источать белый дым еще не до конца потухших и медленно тлеющих деревьев...

Озеро тихо омывало берега, звезды выступали на свою службу. Одна, две, три загорались они по очереди, потом десять, сто, тысяча, и вот уже они усеяли всё небо, не оставив места другим, более слабым своим подругам. Рыбы перестали играть, опускаясь на глубину, чтобы привычно встретить ночь. Ночные же гиганты, уступившие день беспокойным и резвым более мелким рыбам, наоборот, только просыпались, готовясь к ночному кормлению. Зверь лежал на берегу и наслаждался вечерним бризом, жесткая шерсть покрывала почти всё его тело...

Он с сильным хрустом выламывал ветки, подсушенные солнцем и временем, омертвевших прибрежных кустов и старого дерева, прибитого некогда к берегу, собирая это все во едино, чтобы так преодолеть водную преграду. Лишь клубок, сплетенный из веток и палок, стал выглядеть на гнездо крупной хищной птицы, этот плотик погрузился в прохладную воду. Она, аккуратно положив драгоценный сверток на сплетенный древесный клубок, придерживая одной рукой, зашагала в глубь озера, пока ноги не перестали касаться слегка илистого дна...

Безоблачное небо уже успело распрощаться с солнцем, и только розовый след небесного светила еще разливал палитры красок по всему небосклону. Лес — сильный и рослый — уже непривычно готовился встретить ночь. Но сейчас казалось, что солнце, только скрывшееся за горизонтом, снова просыпается с другой стороны. Зарево окрашивало ярко-желтым светом значительную часть небосвода. Над заревом рождалось облако, освещенное языками пламени, оно зловеще тянулось за исчезающим солнечным светом. Он бежал сквозь лесную чащу, разбрасывая и разламывая всё, что преграждало путь...

Свет успевшего взойти солнца согревал прозябшую от ночи траву, которая с каждым мгновением зеленела еще сильнее. Целая поляна цветов уютно устроилась у корней сильно повзрослевшего дуба. Дуб был могуч и, вскормленный заботливыми водами озера, легко укрывал тенью всех путников. Иногда, то ли подшучивая, то ли от скуки, дуб позволял ветерку сорвать с себя листок, который долго падал, внося в размеренную жизнь всех жителей поляны суету любопытства. Озеро питал водопад, грохочущий, казалось, вечно ворчащий седой дедушка, отдавал свою силу для всей долины...