Сундук со сказками

Нина не ушла. Она осталась в его маленькой квартире на шестом этаже без лифта. Спала на продавленном диване, пила его дешёвый растворимый кофе, слушала его старые пластинки. Марк сначала молчал. Он не знал, что делать с её присутствием. С её теплом. С её заботой. — Ты не обязана здесь оставаться, — сказал он на второй день. — Я знаю, — ответила Нина. — Я остаюсь, потому что хочу. — Я не умею принимать помощь. — Научишься. Она говорила это так просто, будто речь шла о том, чтобы завязать шнурки или сварить яйца всмятку. Будто научиться принимать помощь — это так легко. Марк не спорил. Он просто сидел у окна, смотрел на снег и ждал...

После того как Нина ушла, Марк долго сидел неподвижно. Он смотрел на пустой стул, на остывший чай в её кружке, на конверт, который она забыла на столе. Внутри было что-то — маленькое, лёгкое, почти невесомое. Он взял конверт, вскрыл его. Внутри лежала записка. Короткая, всего несколько строк, написанных дрожащим, неуверенным почерком: «Марк. Спасибо вам. Я не знаю, что буду делать дальше. Но я хотя бы знаю, откуда всё началось. Это уже что-то. Я вернусь. Если вы позволите. Нина». Марк перечитал записку три раза. Потом аккуратно сложил её и спрятал в нагрудный карман — туда, где лежало письмо от Аси...

После ухода Нины Марк долго не мог заснуть. Он сидел у окна, смотрел на пустую улицу, пил остывший чай и перебирал в памяти её слова. «Вы одиноки. Вы помогаете другим, но сами… кто помогает вам?» Он не знал ответа. Вернее, знал, но боялся себе признаться. Никто. Он всегда был один. С детства. Марк родился в маленьком городе, где все знали друг друга. Где окна домов выходили на улицу, а заборы были такими низкими, что соседи могли заглядывать в чужой огород. Его мать работала медсестрой в районной больнице. Отец — водителем на хлебозаводе. Они были обычными, неприметными людьми, которых никто не замечал...

— Вы сами, — повторил Марк. Нина смотрела на снимок. На девочку с размазанной помадой. На ржавые бочки. На надпись, выведенную кривыми, злыми буквами. — Это неправда, — прошептала она. — Я не могла. Я бы запомнила. — Вы запомнили, — сказал Марк. — Вы просто похоронили это воспоминание так глубоко, что сами перестали в него верить. Он взял со стола другую фотографию — ту, что сделал первой, когда Нина только закрыла глаза. Положил рядом. — Вот что я увидел, когда впервые посмотрел на вас. Нина перевела взгляд. На втором снимке была она же. Та же девочка, тот же гараж. Но теперь Марк сфотографировал её с другой стороны...

Когда Марк нажимал на спуск затвора, время для него останавливалось. Не в переносном смысле. Буквально. Секундная стрелка на его старых настенных часах замирала, снежинки за окном зависали в воздухе, дыхание Нины застывало в облачке пара, не успев растаять. Марк привык к этому состоянию. Оно не пугало его уже много лет. Он просто делал глубокий вдох — и проваливался внутрь чужой жизни, как в тёмный, холодный колодец. В этот раз колодец пах сыростью и чем-то сладковато-горьким — то ли вишнёвым пирогом, то ли лекарством. Он падал долго. Секунду. Минуту. Вечность. А потом — открыл глаза. Он стоял в маленькой, уютной кухне...