Виктор Петров

Знаете, что такое ненависть? Не раздражение, не неприязнь — настоящая, глубокая ненависть, которая живёт в тебе годами, как паразит, питаясь твоей болью. Я знаю. Я носила её в себе пятнадцать лет. И вот теперь я стою в кабинете врача, держу в руках результаты анализов и слышу слова, которые переворачивают всё с ног на голову. — Вы идеальный донор, Наталья Андреевна. Ваша почка может спасти ей жизнь. Ей. Зинаиде Михайловне Воронцовой. Моей свекрови. Женщине, которая сделала мою жизнь адом. И теперь её жизнь — в моих руках...

Ложка выскользнула из пальцев и со звоном упала на кафельный пол. Обычная столовая ложка, которой Татьяна тысячи раз помешивала кашу для детей. Но именно в эту секунду, глядя на неё, лежащую у ног, женщина поняла — её жизнь только что раскололась надвое. Андрей сидел за столом, спокойно намазывая масло на хлеб. Его лицо было расслабленным, почти умиротворённым. Как будто он только что сообщил о повышении на работе, а не о том, что последний год жил двойной жизнью. Татьяна медленно наклонилась за ложкой...

Чайник закипел в третий раз за последние полчаса, но никто так и не налил из него воду. Он стоял на плите, издавая свистящий, надрывный звук, пока Ирина не выключила газ резким, нервным движением. Этот чайник был подарком свекрови на новоселье — дешёвый, с облупившейся эмалью и вечно подтекающим носиком. Валентина Петровна вручила его торжественно, словно фамильную драгоценность, и потом ещё два года при каждом визите проверяла, стоит ли он на почётном месте. Сейчас свекровь сидела за кухонным столом, постукивая ногтем по столешнице, и молчала...

Подруга отвела взгляд. Вот так — в сторону, к окну, где серый ноябрьский дождь хлестал по стеклу. Не ответила сразу. А вот это «не сразу» и было ответом. Галина Семёновна — двадцать лет дружбы, крёстная мать её дочери Полины, человек, которому Ольга доверяла не меньше, чем самой себе — смотрела в окно и молчала. Две, три, четыре секунды. «Я думала, он сам скажет», — наконец произнесла она. — «Я не хотела вмешиваться». Ольга медленно поставила чашку на стол. Фарфор звякнул тонко и жалобно — будто тоже понял, что что-то необратимо сломалось...