СКЕДЬНЯ

Опять окаянные ваши чудеса! Да коли ж вы, супостаты, колдовать-то изволите?! Становись, значит, я, гляжу, а передо мною неведомая машина стоит. Да не мельница водяная, не молот кузнечный, а короб железный, да ещё и светится! Внутри, гляжу, нечто творится – змея чёрная, яко уж на сковороде, вертится туда-сюда, да из себя что-то выдавливает. Смотрю пристальней — а оно ж вытягивает из воздуха штуковину какую-то! — Да это ж ведьма машинная! — думаю. — Кабы я сам не видел, ни за что б не поверил! А рядом смерд один городской стоит, да ухмыляется, видно, что привычный к такому супостатству...

Ох, батюшки святые, да что же этакое делается?! Иду, значится, по улице, гляжу, а люди — будто с ума посходили! Идёт баба молодая, а рта не смыкает, словами сыплет, да только не с кем — одна вокруг пустота! Гляжу — неужто молитву читает? Али заговор какой, чтоб порчу снять? Да нет же, ухо своё ладошкой держит, а меж пальцев — коробочка маленькая, да с неё будто голос невидимый исходит! Ох, и кровь моя похолодела! Чур меня, чур! Неужто бес вселился? Или баба эта, чего доброго, с домовым разговор ведёт?...

Ох, Господи милосердный, да что же этакое делается?! Вошёл, значится, в ивонное здание — да не хоромы, не амбар, не трактир, а невесть что! Око разинул — да и окосел. Люду — яко на ярмарке Спасской, только не шумят, не торгуются, а волочат телеги железные, аж звенят по полу, да в них дары несметные, как боярин в закрома ссыпает! Первым делом, значит, воззрился я на чудо невиданное — стеллажи окаянные, высотою чуть не до небес, на коих всевозможные снеди наставлены. Да не на развес, не на развес! Всякая еда в коробях, в кульках диковинных, будто кто завернул её в бересту, да только прозрачную...