Евгений Шорстов

Кризис настиг Борю на третьем курсе института. До этого всё представлялось очень простым: сперва школа, потом высшее образование и работа по специальности, как хотели родители. Но внезапно что-то внутри Бори надломилось. Учиться стало в тягость. Казалось, что время безвозвратно потеряно: менять жизнь слишком поздно, а идти дальше с тем, что есть, попросту невозможно. Ровесники достигали высот, путешествовали, женились, а он, взрослый парень, до сих пор не мог даже заставить себя пойти на пары. Тревога поселилась в душе, пустила яд по жилам...

«Железяка» — так в моём подъезде называли особую лестницу: конструкцию в два пролёта, соединяющую бетонную площадку девятого этажа и люк в потолке. Тот вёл в маленькую будку с дверью на крышу. По сравнению с обычными ступенями железяка была весьма узкая, поэтому свободное пространство по бокам для безопасности закрывалось решёткой. Во дворе, помню, ходили разные байки. Особенно про будку над люком. Старшие пацаны рассказывали, как слышали оттуда тихий смех, а одна бабка говорила, что ночью видела в глазок два огонька в темноте за решёткой...

Панельные дома — это символ. Кто-то ими восхищается, кто-то их ненавидит. А меня они всегда пугали. В старшей школе я, ослеплённый софитом юношеского максимализма, верил в свою великую миссию и мечтал стать известным музыкантом. Спускал все подарочные деньги на звукопоглощающие панели и микрофоны: пытался сделать из своей комнаты студию звукозаписи. Мы с друзьями записали несколько песен, и я стал ходить с гордо поднятой головой, с насмешкой взирая на одноклассников и соседей. Ведь они, простые работяги, винтики системы, и не догадывались, что рядом с ними живёт настоящий музыкант...

Рассвет — наш спаситель, наш заступник, наш предатель. Одним из самых древних страхов, наравне с боязнью неизвестного, является ужас зловещей долины. Наши дальние предки сторонились трупов. Пускай те ещё не утратили приличный вид, но разумные люди уже понимали, что к мертвецу нельзя подходить так же легко, как к живому. И эта фобия сохранилась в генах. Нас отталкивают бездушные вещи, похожие на людей: манекены, антропоморфные роботы, качественные маски. И хоть мы не удираем в панике, увидев их, но интуитивно чувствуем — что-то здесь не так...

Про Толика я услышал давно. Он, уже далеко немолодой человек с лысиной и обвисшими щеками, жил один в просторной трёшке и был ужасным соседом. Чего про него только не рассказывали. Тех, кто жил под ним, Толик изводил мастерски. Выжидал, когда в квартире сверху что-то зашумит, подскакивал со своего продавленного дивана, вставал посреди комнаты и, нелепо раскачиваясь, точно борец сумо, громко топал до тех пор, пока снизу не начинали стучать по батарее. А затем на любые выпады отвечал: «Это не я шумел,...

Записано со слов пациента В то утро я проснулся раньше обычного. Дед с бабушкой сидели на веранде, и с ними был ещё кто-то. Я слышал встревоженные голоса, но не мог разобрать суть разговора. А когда некто третий ушёл, хлопнув калиткой, дед заявил: — Давай-ка нашего Максимку на картошку сегодня… — Во-во! — согласилась бабушка. — Ой, Шура, упаси господи… Может, это… Сходим, пока спит? Я подкрался к сеням и выглянул из-за угла. — Не бестолковься! — ответил ей дед, вставая. — Будем там стоять в два пенька, как эти… Один пойду...

По образованию я филолог, полжизни отдал институту и никогда бы не подумал, что всё потеряю. Не буду томить подробностями моего краха: это очень грустно и совсем неинтересно. Скажу так: с кафедры меня выперли по надуманной причине. Пошёл работать учителем, потом репетитором, но ни с тем, ни с другим не справился. Наверное, дело в возрасте: нет больше сил терпеть детские выходки. Дома тоже не сиделось, всё опостылело, начал впадать в депрессию. С утра до ночи мог проваляться на кровати. Ставил цели на день, но ничего не выполнял...

Город Воронеж, улица Плехановская, остановка «Дом архитектора», бывший «Детский мир». В заброшенном подземном переходе найден труп молодого парня. Рядом обнаружен флеш-накопитель с текстовым документом. Текст приведён без сокращений. * * * Привет. Психолог говорил, что мне нужно всё записывать, особенно в моменты стресса. Прости за странное начало. Нельзя останавливаться, перечитывать и обдумывать, что я там напечатал. Времени, кажется, всё меньше. Ты подумаешь, что это глупо — сесть за компьютер и начать писать обо всём, пока за дверью находится такой кошмар...

Омерзительный Федя появился на старом продавленном диване в затхлой комнатушке. Окна запотели. На гниющем деревянном подоконнике скопилась горка дохлых мух. Краска на батарее облупилась, слетела на пол; легла, как пороша, на пыльный ковёр и присыпала трупик серой мышки. Та пару дней назад обожралась химического снежка и отъехала, дурёха. Вкусно было? Полакомилась? Это тебе не белый шоколад, зая. Вот и лежи теперь на коврике рядом с плинтусом. Тот, кстати, тоже гнилой. Над ним — выцветшие обои. В некоторых местах листы отклеены, свисают клоками, точно стена язык показывает...

Случилось это летом двадцатого года, когда на третий день отдыха у нас закончились деньги. Богдан, он же Бодя, он же новый Фрэнк Абигнейл, медленно поднял ладонь и заявил: «Спокойно!» Он щелчком отправил дымящийся бычок вниз с балкона нашего тесного хостела, почесал затылок и выдал: — Нужна стремянка и грязное шмотьё. — На шабашку хочешь? — пошутил я. — Гляди сюда. — Он указал худым пальцем на недавно открывшийся сетевой гастроном рядом с шашлычной. — Там сегодня владелец всё утро крутится. Вот и обчистим куркуля...

Весь день стояла хмарь. Тяжёлые синие тучи висели над городом, не решаясь излиться дождём. И лишь после заката, когда догорающее солнце нырнуло за многоэтажки, на землю полетели холодные капли. — Солнце село, дождь пошёл, Пашка так и не ушёл! — шутил Генка, неспешно потягивая тёплый чай на кухне. — Не мешай! — отозвался Пашка из коридора. Он прихорашивался с пяти вечера, хлопотал над собой перед свиданием с юной Машенькой в городском парке. Генка не унимался: — Погоди-погоди… Час прошёл, идёт другой, а Пашка с грязной головой! — И захихикал...

«Всякая революция была поначалу мыслью в мозгу одного человека». Ральф Уолдо Эмерсон Когда пришедшая с моря тьма окутала мрачную усадьбу, и слуги зажгли огонь в просторной трапезной с выходом на террасу, Клод Блэкмор послал за лордом Вулфом, а сам вышел подышать. Вскоре спустился Вулф, толстый, однако высокий и крепкий, в дорогих одеяниях и с чудесным кинжалом на поясе. Он протопал мимо длинного стола, увидел в окне знакомый силуэт и, закатив глаза, двинулся к приоткрытой двери. Он злился: — Почему не сообщил, что будешь тут?! — Хотел глотнуть воздуха… — стыдился Блэкмор...