Желтый конверт

Валентины Сергеевны не стало в начале октября, на восемьдесят первом году жизни, в семь утра – когда Ирина ещё спала. Сергей позвонил в половину восьмого. Голос у него был не его – тихий, ровный, как у человека, который сам не до конца понял, что произошло. Ирина сказала: «Едем». Положила трубку. Потом долго смотрела в стену – просто смотрела, ни о чём конкретном. Тридцать лет. Тридцать первых января, тридцать Пасх, тридцать новогодних открыток с круглым почерком – всегда без лишних слов, всегда в срок...

Я начала готовиться в среду. День рождения был в субботу — три полных дня, что по любым меркам достаточно. Если ты, конечно, не я. Список был такой. Среда — закупка. Мясо для холодца (не магазинное, на рынке у тётки Зои), огурцы (свои, с грядки, но ещё не выросли — значит у соседки Ани), салфетки льняные (Витя спросил: зачем льняные, есть же бумажные? Я не ответила). В июне Витя подарил мне кухонный таймер. Заранее, многозначительно. «Чтобы ничего не пригорело», — сказал он. Таймер лежал в ящике под прихватками...

Машинку Людмила вытащила из чулана в пятницу вечером, когда совсем не знала, что делать с руками. Катя позвонила в три — коротко, как всегда в последние две недели. «Мам, не приеду в эти выходные, дела». Какие дела, Людмила спрашивать не стала. Если спросит, Катя замолчит — той особенной молчанкой, которая хуже любых слов. Они поссорились. Не по-настоящему — криков не было, дверью никто не хлопал. Просто Катя сообщила две недели назад, что уходит из бухгалтерии. Совсем. «Я буду шить, мам». Людмила сказала всё, что думала...

Люда, Я не умею начинать письма. Ты это знаешь — все открытки за тридцать пять лет я подписывал одинаково: «с днём рождения, Лёша». Без запятой. Ты смеялась: хоть бы «любимой» написал. Я думал — зачем писать то, что и так понятно. Оказалось, не всё понятно. За правой задней ножкой нашего шкафа — того самого, что мы перевезли с Садовой в девяносто первом — есть полиэтиленовый пакет. Я склеил его скотчем четыре раза, потому что бумага начала сыреть. Там квитанции. Я начал в девяносто четвёртом. Последний перевод — март две тысячи одиннадцатого...

Хлеб лежал в шаге от стола. Они сидели и ждали В больничном коридоре пахло хлоркой и чьим-то остывшим супом. Сергей Иванович нёс пакет с батоном — долго выбирал у лотка, взял тот, что поджаристее. Я шла за ним. Про хлеб я ничего не сказала. Не знала ещё. Палата на четверых. Три соседки куда-то ушли. Таисия Петровна лежала на своей койке поверх одеяла — не под одеялом, именно поверх, как бывает у человека, который оказался здесь случайно. Правая рука с капельницей. Левую она не убрала с живота, когда мы вошли...