Семейные истории жизни

Я вышла замуж за Сергея осенью семьдесят пятого, и первое, что бросилось мне в глаза в их квартире, – это пустой холодильник. Не полупустой, не скромно заполненный, а именно пустой: полка, лампочка и запах эмали. Я тогда подумала, что это временно, что просто не успели закупиться к моему приезду. Как же я ошибалась. Нина Петровна, моя свекровь, работала заведующей секцией в гастрономе «Центральный» на проспекте Ленина. В те годы такая должность считалась золотой. Через её руки проходили и докторская колбаса, и рижские шпроты, и финский сервелат, о котором обычные люди только слышали...

Елена стояла у окна и смотрела, как по двору коммуналки носится её сын — пионерский галстук на шее, красный, туго завязанный, орёт что-то про звено и макулатуру. Обычный двор. Обычный тридцать пятый год. Ничего вокруг даже не намекало, что пятнадцать лет назад у этой женщины была совсем другая фамилия и совсем другая жизнь. Шереметьева. Фамилия, которой больше не существовало ни в одной бумажке на свете. В паспорте значилось «Елена Андреевна Волкова», дочка учителя из Костромы. Учителя, которого на свете не было...

Мне было двадцать, когда я вышла замуж за Виктора и переехала в двушку на четвёртом этаже панельного дома в Черёмушках. Комнаты – крошечные, кухня – шесть метров, ванная – такая, что если открыть дверь, она упиралась в унитаз. Зинаида Петровна встретила меня в прихожей, окинула взглядом мой чемодан и сказала: «Ну, раз Витя решил – живи. Только тапочки у нас свои, не казённые». Я тогда подумала, что это шутка. Оказалось – программа на ближайшие тридцать лет. Первую ночь я не спала. За тонкой стеной Зинаида Петровна кашляла, потом вставала, потом гремела на кухне...

На коробке было написано фломастером, крупно, дедовским почерком: «НЕ ОТКРЫВАТЬ». Я открыла. Мне тридцать четыре года. Я историк. Я знаю, что прошлое не прощает, когда его трогают без спроса. И всё равно открыла – потому что мама попросила перебрать вещи на антресолях перед тем, как сдать квартиру новым жильцам. Потому что коробка была старая, обтянутая потрескавшимся дерматином, перевязанная верёвкой, и надпись на ней выглядела не как просьба, а как приговор. Дед умер в девяносто восьмом. Бабушка – в две тысячи третьем...

Он сказал это в субботу вечером. Просто сел напротив и сказал. – Нина, я ухожу. Я смотрела на него и не понимала, куда. Магазин был закрыт. На улице октябрь, девяносто первый год. Вечер. – Куда уходишь? – К другой. Катя спала в соседней комнате. Ей был год и три месяца. Алёша — рядом с ней, на раскладушке, три с половиной года. Я слышала, как он дышит сквозь стенку. Я не скажу, что они были счастливыми — скорее обычными. Таких браков в нашем доме было много: познакомились на заводе, расписались, родили детей, жили...