Музей Истории Самовара

ДОРОГИ ВРЕМЕНИ ДО РАСПУТИЦЫ: КОГДА ДОРОГА ПЕРЕСТАВАЛА БЫТЬ ДОРОГОЙ 8 октября 1791 года Александр Радищев прибыл в Иркутск. Ему предстояло ехать дальше — в Илимск, к месту сибирской ссылки. Но продолжить путь он смог только 20 декабря. Больше двух месяцев заняло ожидание момента, когда установится санный путь. Между осенней дорогой на колёсах и зимней дорогой на полозьях лежало особое время, когда ехать становилось чрезвычайно трудно, а порой и невозможно. Это время называлось распутицей. Поэтому осенью путешественнику было недостаточно знать, куда он едет. Нужно было ещё угадать — когда. Если дорога не была срочной, старались либо закончить её до затяжных дождей, либо дождаться мороза и устойчивого снега. А тот, кто попадал между этими двумя дорогами, мог обнаружить, что линия на карте осталась — а проезда больше нет. РАСПУТЬЕ — НЕ ТОЛЬКО РАЗВИЛКА Сегодня слово распутье напоминает прежде всего о месте, где расходятся дороги. Но в словаре Владимира Даля у него было и другое значение. Распутьем, распутицей, северным словом распута и словом раздорожица называли пору, когда дороги становились плохими для проезда: время дождей, грязи и таяния — весной и осенью. Даль записал и выразительную фразу: «Дороги распутились». Дорога словно теряла собственное устройство. Колеи расползались, привычная полоса движения превращалась в грязь, а путникам приходилось искать объезд. Распутица не начиналась по одной дате во всей стране. Всё зависело от местности, почвы, дождей, температуры и состояния конкретной дороги. Но её ожидали — и учитывали в планах так же серьёзно, как расстояние между городами. ТРАКТ НА КАРТЕ — ГРЯЗЬ ПОД КОЛЁСАМИ Трактом называли большую, наезженную, установленную дорогу — часто почтовую или торговую. Однако важность тракта ещё не означала, что под колёсами непременно находилось твёрдое покрытие. На почтовой карте линия могла выглядеть уверенно и ровно. На земле она оставалась зависимой от дождя, водоотвода, рытвин и колей. Александр Пушкин описал эту разницу без всякой романтики. Он вспоминал старую дорогу между Москвой и Петербургом, на которой коляска требовала постоянной починки, а рытвины и деревянная мостовая совершенно измучили путешественника. О весенних и осенних поездках поэт писал, что экипажи «вязнут и тонут на большой дороге», поэтому путешественники вынуждены съезжать на пашни и поля. Особенно язвительно Пушкин говорил о дорогах без нормального стока воды: они превращались в «ящики для грязи». Так появлялся знакомый по старым пейзажам рисунок: несколько параллельных следов вместо одной дороги. Повозки уходили в сторону от глубокой колеи, следующая полоса тоже разбивалась — и путь становился всё шире, но не лучше. ПОЧТА ПЫТАЛАСЬ НЕ ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ По почтовым трактам двигались не только письма. Ими пользовались чиновники, военные, купцы и частные путешественники. Через несколько десятков вёрст располагались почтовые станции, где уставших лошадей меняли на свежих. Такая поездка называлась ездой на почтовых, на переменных или на перекладных. Чтобы частный человек получил станционных лошадей, ему была нужна подорожная — документ, в котором указывались имя, чин, маршрут, цель поездки и положенное количество лошадей. На каждой станции подорожную проверял смотритель. За пользование лошадьми путешественник платил прогоны — плату, которую рассчитывали по числу вёрст. Система выглядела продуманной: — маршрут нанесён на карту; — станции известны; — лошади приготовлены; — документы оформлены; — плата рассчитана. Но над...

ДОМ ИЗНУТРИ Светец: зачем под огнём ставили воду «Стоит старец, крошит тюрю в ставец». Эту загадку Владимир Даль записал в разделе о доме и хозяйстве. Современному человеку она кажется почти непроницаемой. Кто такой старец? Зачем он крошит еду? И при чём здесь какая-то посуда? Ответ — светец и горящая лучина. То, что звучит как сценка за обедом, на самом деле описывает домашний светильник. Только свет в нём был открытым огнём, а под огнём стояла вода. ЛУЧИНА, СВЕТИЛЬНЯ, СВЕТЕЦ Сначала разберём старые слова. Лучина — длинная тонкая щепа сухого дерева. Её поджигали с одного конца, чтобы осветить избу. Но горящую щепу невозможно долго держать в руке. Поэтому её закрепляли в особой подставке — светце. У этого предмета тоже был собственный маленький словарь. В музейных описаниях железную верхнюю часть светца называют светильней. Кузнец вытягивал прут, а его конец рассекал на несколько «пальцев». Между ними и зажималась лучина. Словом светец могли называть как сам держатель, так и весь прибор: кованую вилку, деревянную стойку, основание, а иногда и корытце под огнём. Светцы были разными: — напольными; — настольными; — настенными; — подвесными. Самый простой держатель можно было вбить острым концом в деревянную стену или чурбак. У более сложных светцов была высокая стойка. Встречались и полностью кованые изделия с несколькими держателями для лучин. Но принцип оставался прежним: щепа горит, железо удерживает её на нужной высоте, человек получает несколько минут света. А затем вставляет новую. ЗАЧЕМ ОГНЮ КОРЫТО Лучина не сгорала спокойно и бесследно. Её обугленный конец мог треснуть. От него отваливались горячие кусочки и искры. В деревянной избе, где рядом находились лавки, стены, сухая лучина, пряжа и ткань, такая «крошка» была совсем не безобидна. Поэтому под горящий конец ставили корыто, ушат или другую ёмкость с водой. Иногда корытце уже было частью светца: на одном его конце укреплялась стойка со светильней, а над другим располагалась горящая лучина. Уголь падал точно вниз — в воду. Вместо воды могли использовать песок или золу. Это важно: ёмкость внизу не помогала лучине гореть. Она ловила то, что от неё отгорало. Перед нами простейшая домашняя система пожарной безопасности: — железная вилка не давала огню упасть; — корыто принимало горячие угли; — вода, песок или зола не позволяли им поджечь пол. О том, как это выглядело и звучало, Фёдор Шаляпин вспоминал почти физически: «Отгорающие угли падают в ушат с водою, и шипят, и вздыхают». Ушат — деревянная кадка с двумя выступающими боковыми дощечками-«ушами». Получается, домашний свет не только потрескивал. Внизу он ещё и шипел. ДЕЖУРНЫЙ ПО ЛУЧИНЕ Лучина была доступнее свечи, но требовала постоянного внимания. Она горела недолго. Нужно было заранее нащепать запас, высушить его, положить рядом, вовремя заметить, что огонь подходит к держателю, и вставить новую щепу. В пьесе Ивана Аксакова «Зимняя дорога» молодая женщина сидит у огня, прядёт и «беспрестанно вставляет новые лучинки в светец». Одной сценической ремарки достаточно, чтобы понять устройство такого вечера. Кто-то прядёт. Кто-то разговаривает. Кто-то следит, чтобы комната внезапно не погрузилась во тьму — и чтобы огонь не оказался на полу. Выключателя у этого света не было. Зато такой свет требовал человека рядом. «КРОШИТ ТЮРЮ В СТАВЕЦ» Теперь старинная загадка начинает складываться. Тюря — простая еда из хлеба, накрошенного в воду или квас. Ставец — старое название сосуда, чаши. Горящая лучина роняла тёмные крошки в ёмкость...

ПОСЛЕ ДЕЛ КАПУСТНЫЕ ВЕЧЁРКИ На такую работу девушка могла прийти в нарядной одежде — и со своей сечкой в руках. Никакого противоречия. В ряде российских губерний XIX — начала XX века совместная рубка капусты была одновременно и серьёзной хозяйственной работой, и молодёжной встречей. Сначала нужно было переработать гору кочанов. А потом — если руки ещё слушались — петь, играть и водить хороводы. И всё это время окружающие присматривались друг к другу. БОЧКА, КОТОРУЮ НЕ НАПОЛНИТЬ В ОДИНОЧКУ Капусту заготавливали не на несколько ужинов. Она должна была кормить семью всю долгую зиму — в щах, похлёбках, пирогах и как самостоятельная еда. Поэтому счёт шёл на большие кадки и целые возы кочанов. Справиться с таким объёмом силами одной семьи было трудно. На помощь звали соседок и родственниц. В разных местностях такую совместную работу называли помочью, толокой, а саму рубку капусты — капустками, капустницами, капустянками или капустными вечерами. Это не была обычная наёмная работа. Люди помогали по принятому в общине обычаю, а хозяева готовили угощение. Закончив в одном доме, участницы могли переходить в следующий — пока урожай не был «прибран» по всей группе дворов. Каждая приносила свой инструмент. Кочаны очищали, удаляли кочерыжки, складывали в длинное деревянное корыто и рубили сечками — металлическими ножами с одной или двумя рукоятями. Измельчённую капусту смешивали с солью и укладывали в кадки. Дальше начинались хозяйские секреты: в разных местах и семьях добавки и способы закваски отличались. Над двором стоял частый стук. Это был звук зимнего запаса, который делали сразу многие руки. ПЯТЬ ТЫСЯЧ КОЧАНОВ — НЕ ОБРАЗ РЕЧИ Обычные капустки, конечно, были гораздо скромнее. Но этнограф Марина Громыко, сопоставившая описания помочей XIX века из разных губерний, приводит и предельные примеры. В больших сёлах на капустки могло собираться до двухсот человек. В одном из описаний помочане за день обрабатывали до пяти тысяч кочанов. К семи-восьми часам вечера капуста была изрублена, нашинкована и нередко уже уложена в кадки. Эти цифры нельзя превращать в среднюю норму для каждой деревни. Зато они хорошо объясняют, почему капустки были заметным событием. Большая работа собирала в одном дворе людей, у которых в обычный день было гораздо меньше времени для долгого общения. ЗАЧЕМ РУБИТЬ КАПУСТУ В ЛУЧШЕМ НАРЯДЕ Этнографические описания сохранили выразительную деталь: на капустки девушки нередко приходили нарядными, почти как на праздник. Но праздничная одежда не освобождала от работы. Напротив, капустки давали возможность показать не только обновку, но и сноровку, выносливость, аккуратность, умение держаться среди людей. В XIX веке собиратель народных обычаев Иван Сахаров описал капустки в Алексине Тульской губернии: «Девушки в богатых уборах ходят с песнями из дома в дом рубить капусту». Для них готовили особый стол с закусками, а следом приходила молодёжь с гостинцами — «высматривать невест». Получается почти идеальная сцена знакомства той эпохи. Девушка появлялась не на несколько минут и не в специально устроенном парадном разговоре. Её видели за делом: как она работает, разговаривает, шутит, ладит с другими. Резюме не требовалось. Трудолюбие было слышно по стуку сечки. Но слишком романтизировать такие смотрины тоже не стоит. Девушку оценивали не только ровесники. К ней присматривались старшие женщины, а умение работать воспринималось как одно из главных качеств будущей хозяйки. История капустных вечёрок рассказывает не только о знакомствах...

РУБРИКА: «СМЕШНО СКАЗАТЬ» ОВЦА, УТКА И ПЕТУХ 19 сентября 1783 года у Версальского дворца на один день открылся самый необычный аэропорт в истории. Рейс был всего один. Маршрут: Версаль — куда понесёт ветер. Пилот: отсутствует. Пассажиры: — овца; — утка; — петух. Только утка имела некоторый опыт самостоятельных полётов. Звучит как начало басни. Но перед дворцом стоял настоящий воздушный шар, за происходящим наблюдали Людовик XVI, королевская семья и огромная толпа, а от этих трёх пассажиров зависело, решится ли когда-нибудь подняться в воздух человек. АЭРОПОРТ НА ОДИН ДЕНЬ За несколько месяцев до этого братья Жозеф и Этьенн Монгольфье уже доказали, что большое полотняное сооружение, наполненное горячим воздухом, способно оторваться от земли. 4 июня 1783 года их беспассажирный аэростат поднялся над городом Анноне. Новость дошла до Королевской академии наук, и изобретателей пригласили повторить опыт перед королём. Для Версаля построили новый шар. Он был огромен: — около 18,5 метра в высоту; — более 13 метров в ширину; — примерно 400 килограммов весом. Хлопчатобумажную ткань с обеих сторон оклеили бумагой. Это было вполне логично: Монгольфье происходили из семьи бумажных фабрикантов, а помогавший им Жан-Батист Ревейон руководил королевской мануфактурой обоев. Шар получил имя Le Réveillon. Его покрыли лазурной краской, золотыми орнаментами и королевскими монограммами — двумя переплетёнными буквами L. Получилось нечто среднее между летательным аппаратом, дворцовой декорацией и гигантскими обоями, решившими покинуть стену. ПОЧЕМУ НЕ ЛЮДИ Воздушные шары уже поднимались. Но никто не знал наверняка, что произойдёт с живым существом во время свободного полёта. Можно ли будет дышать на высоте? Как организм перенесёт быстрый подъём? Не окажется ли пребывание в верхних слоях воздуха опасным? Прежде чем доверить шару человека, решили отправить животных. Выбор пассажиров имел свою логику. Овца была крупным наземным млекопитающим и должна была приблизительно заменить человека. Утка представляла существ, для которых воздух не был чужой стихией. Петух летал мало и невысоко, поэтому позволял сравнить утку с птицей, привыкшей держаться гораздо ближе к земле. Так в одной плетёной корзине оказались три совершенно разных участника опыта. Утка — специалист. Овца — представитель человечества. Петух — пассажир, о чьём мнении никто не спросил, зато его можно было услышать без всяких научных приборов. ВОСЕМЬ МИНУТ ВОЗДУШНОЙ ИСТОРИИ 19 сентября в час дня пушечный выстрел сообщил, что пассажиры заняли места в круглой плетёной корзине. Корзину подвесили к шару. Под оболочкой разожгли огонь. Горячий воздух наполнял огромное лазурно-золотое сооружение. Ткань расправлялась, шар становился всё больше и нетерпеливее. Через одиннадцать минут раздался следующий сигнал. Верёвки отпустили. Le Réveillon медленно оторвался от земли. Золотые королевские монограммы поплыли над дворцом. Вместе с ними поднималась небольшая корзина, в которой овца, утка и петух впервые видели Версаль с высоты. Шар поднялся примерно на полкилометра. Ветер понёс его в сторону леса Вокрессон. Из-за повреждения оболочки горячий воздух начал уходить, и через восемь минут аэростат плавно опустился примерно в трёх с половиной километрах от дворца. Одним из первых к месту посадки добрался физик Жан-Франсуа Пилатр де Розье. Он заглянул в корзину. Овца была жива. Утка была жива. Петух тоже был жив. Опыт удался. КТО ЛЯГНУЛ ПЕТУХА При осмотре у петуха обнаружили повреждение правого крыла. Казалось бы...