Уютный уголок | "Рассказы"

Дима стоял на кухне и складывал вещи в рюкзак. Вера увидела это ещё из коридора — открыла дверь, и первое, что бросилось в глаза, — рюкзак на стуле, раскрытый, как пасть, и Димины вещи, которые он запихивал внутрь: футболки, носки, зарядка, наушники. Методично, аккуратно, словно собирался не домой, а в другую жизнь. — Мам, — он обернулся. Лицо — спокойное, решённое. — Я, наверное, завтра поеду. — Подожди. — Мам, мне надо... — Подожди. — Вера закрыла дверь. Сняла куртку. Повесила. И эти простые действия...

Вера ворвалась к Зое без стука. Калитка — настежь. Крыльцо — в три шага. Дверь — рывком. Кошки шарахнулись из-под ног — серая метнулась под крыльцо, полосатая запрыгнула на перила, чёрная только отступила на шаг и зашипела. Зоя сидела за столом, перебирала сухие травы — раскладывала по пучкам, перевязывала ниткой. Подняла голову. Не удивилась. Словно ждала. — Ты дала маме такую же свечу, — сказала Вера с порога. Голос — низкий, хриплый, чужой. Словно не она говорила, а кто-то другой, кто-то злой, кто-то, кого она не знала в себе двадцать три года...

Вечером, когда Дима лёг спать, Вера достала мамину тетрадку. Она знала её уже наизусть — первые страницы, списки свечений, даты, имена. Но дальше — за списками, ближе к середине — были другие записи. Не таблицы. Текст. Мать писала для себя — обрывками, без порядка, то карандашом, то ручкой, то крупно, то мелко, словно настроение менялось от строчки к строчке. Вера раньше пролистывала эти страницы — торопилась, искала конкретное. А теперь... Теперь у неё было время. Время и тишина, и кухня, и чай,...

Тамара загнала её в подсобку после обеда. Просто взяла за локоть — цепко, не больно, но так, что не вырвешься — и повела по коридору, мимо палат, мимо сестринского поста, мимо той ванной, где Вера рыдала позавчера. Открыла дверь подсобки — швабры, вёдра, стеллаж с бельём, запах хлорки и стирального порошка — впихнула Веру внутрь, вошла сама и закрыла дверь. — Рассказывай. — Тамар, я в порядке... — Вера Николаевна, — Тамара никогда не звала её по отчеству, кроме тех случаев, когда говорила серьёзно, и голос у неё был таким, что спорить не хотелось, — ты три дня как неживая...

Дима заснул в одиннадцать. Вера сидела на кухне, пила чай и ждала. Чай остыл — она не заметила. Потом налила ещё — и тот тоже остыл. Часы на стене тикали... Каждый удар отдавался в тишине, словно капля в пещере, и Вера считала: одиннадцать пятнадцать, одиннадцать тридцать, одиннадцать сорок пять... Без четверти двенадцать она встала. Открыла ящик стола — там, под полотенцами, лежала свеча. Достала. Тяжёлая, тёмная, пахнущая воском и полынью. Достала листок с Зоиными словами, расправила. Прочитала...

Утром Вера поехала к Зое. Сказала Диме — «на работу», и Дима кивнул, не глядя, и Вера вышла, и закрыла дверь, и ложь осела на языке, словно горечь от таблетки, которую забыла запить водой. Дорога за реку стала привычной — мимо рынка, мимо школы, через мост, по грунтовке... Лужи, кочки, серое небо. «Калина» подпрыгивала на ухабах, и Вера вцепилась в руль, и в голове стучало: аневризма, семь миллиметров, передняя соединительная, динамика роста. Медсестра внутри неё раскладывала факты, как карточки пасьянса...

Вера перезвонила Насте вечером — из машины, на стоянке у хосписа, когда Каменск уже затихал и фонари зажигались один за другим, словно свечи на именинном торте. — Настя, это Вера. Мама Димы. Простите, что бросила трубку. — Ничего... — Голос у Насти был другим, чем днём. Тише. Осторожнее. Словно она за эти часы тоже прошла свой путь — от паники к чему-то более прочному. — Я понимаю. Это... тяжело. — Расскажите мне всё. С самого начала. Пожалуйста. И Настя рассказала. Они познакомились год назад — в кофейне на Васильевском, Дима подрабатывал курьером, она — бариста...

Ночью, когда Дима заснул, Вера открыла телефон. Экран полыхнул в темноте — ярко, больно, и Вера прижмурилась, убавила яркость до минимума. Легла на бок, натянула одеяло до подбородка, и в этом коконе — тёплом, тесном, как нора — начала искать. Пальцы набирали в поиске: «суматриптан показания операция головной мозг». Ссылки полезли одна за другой — медицинские форумы, статьи, Википедия, какие-то сайты с рекламой... Вера читала, и каждая страница была словно ступенька вниз, в подвал, где холодно и пахнет сыростью...

Дима стоял у плиты и варил макароны. Это было так неожиданно — так странно, так по-человечески, — что Вера замерла на пороге кухни и смотрела, словно увидела чудо. Её сын, двадцатипятилетний мужчина, над которым горело свечение, о котором он не знал, — стоял у плиты в носках, в мятой футболке, помешивал макароны деревянной ложкой и напевал что-то себе под нос. Тихо, неразборчиво, на мотив какой-то песни, которую Вера не узнавала. На столе — пачка макарон, банка тушёнки, разделочная доска с криво нарезанным луком...

Утром Вера сказала Диме, что ей нужно по делам. — Каким делам? — спросил он, не отрываясь от телефона. Сидел за столом, пил кофе, и экран светился у него в руках, и пальцы бегали по стеклу, и всё его внимание было там — в телефоне, в Питере, в какой-то другой жизни, куда Вера не имела доступа. — Рабочим. На пару часов. Он не стал уточнять. И Вера была ему за это благодарна — и одновременно уязвлена. Ему всё равно, куда она едет. Ему уже давно всё равно... А может, не всё равно, может, он просто привык не спрашивать — так же, как она привыкла не рассказывать...

Дима ушёл гулять. «Пройдусь, — сказал он утром, допивая кофе. — Посмотрю город.» Смотреть в Каменске было нечего — он тут вырос, знал каждый двор, каждую трещину в асфальте, каждый поворот. Но Вера не стала спрашивать — куда и зачем. Она ждала, когда он уйдёт. Потому что ей нужна была кладовка. Кладовка в квартире была одна — узкая, тёмная, между коридором и кухней. В ней хранилось всё, что не помещалось в жизнь: старые лыжи, коробки с ёлочными игрушками, зимние куртки, которые никто не носил, но выбросить было жалко...

На следующий день Вера вышла на смену. Оставлять Диму одного было тошно — словно уходить из дома, зная, что на плите забыта кастрюля. Но смена есть смена, Тамара и так прикрывала вчера, а хоспис — не то место, где говорят «я не приду, у меня личные обстоятельства». Тут у всех личные обстоятельства. Тут всё — личное. Только пациенты не ждут. — Я к вечеру, — сказала Вера, натягивая куртку в прихожей. Застёжка заела, и она дёрнула — раз, другой, — и пальцы соскользнули, и Вера стояла, глядя на эту дурацкую застёжку, и думала, что сейчас заплачет из-за застёжки, вот прямо сейчас...