Кафе под дождем

Книги появились в субботу. Екатерина вернулась из магазина, вошла в спальню, и первое, что увидела, – три ряда чужих корешков на её полке. Между томиком Чехова и сборником стихов стояли книги, которых она не покупала. Старые, в твёрдом переплёте, с потрескавшимися корешками. На одном, сверху, лежала резинка для денег. Она позвонила Тимуру. – Кто принёс книги? – А, – Тимур ответил легко, – мама приезжала, привезла. Сказала, дома ремонт, ей некуда их деть. Временно у нас постоят. Через месяц заберёт...

Счёт лежал на кухонном столе две недели. Мария перечитывала его каждый вечер: бумага, типографика банка, синий штамп, цифры. Над цифрами стояла фамилия пациентки, и это была не фамилия Марии. Она впервые увидела его в воскресенье. Свекровь позвонила в одиннадцать, начала без «здравствуй»: – Мариночка, у меня к тебе дело. Мария стояла у плиты, жарила сырники. Лев ещё спал: он работал в ночную, и воскресенье у них начиналось с тишины. – Слушаю, – сказала Мария тихо, чтобы не разбудить мужа. – Ты же...

Скатерть Олеся достала ещё утром. Парадную, бежевую, с узором по краю, которую берегла для настоящего случая. Сегодня был настоящий случай: юбилей Лены, её подруги с института. Лене стукнуло тридцать, а дружба у них тянулась двенадцать лет — смеха, общих каникул и общих бед. Олеся поставила на стол вазу, достала торт из холодильника, расставила тарелки. Она даже нагладила салфетки — с утра, при Михаиле, который только покосился: «Серьёзно? Нам же в ресторан» — и Олеся рассмеялась: «Лена должна знать, что её ждут»...

Красный поводок повесили на гвоздь в субботу утром. Сняли его через шесть дней. Тот день начался тихо. За окном моросил августовский дождь, на плите шипели сырники, Егор мешал сметану и всё время попадал мимо тарелки. Валерия успела помыть посуду, полить цветы и решить, что до обеда можно успеть на рынок. Звонок в дверь раздался, когда она доливала кофе. На пороге стояла Галина Петровна. В одной руке пакет с коробкой, в другой – красный поводок. На конце поводка сидел рыжий щенок, лопоухий, на тонких лапах, и щурился от света...