Радуга в небе после дождя

Пелагея Дмитриевна слегла в пятьдесят первом, через шесть лет после войны. Здоровье окончательно подорвалось. Трудилась в колхозе до последнего. Тяжело всем пришлось в послевоенные годы. Если в больших городах восстанавливали крупные объекты предприятий, оборонную промышленность, жильё, то в колхозах в условиях засухи была низкая урожайность, нехватка техники, лишних рук. Люди трудились на износ, и стар, и млад. Мужиков-то мало с войны вернулось. Кто погиб, а кто выжил, так либо калека, либо больной и душой, и телом...

Мишка нёсся по длинному коридору детского дома. Почему-то он подумал, что мамка пришла за ними или папка. Он так мамку ждал, так отчаянно Боженьку просил о том, чтобы в один прекрасный солнечный день мамка пришла за ним, за Полинкой и Динкой. Молитв он не знал, но очень ясно запомнил рассказы матери о дедке Антипе и бабушке Нюре из далёкой Михайловки. И при этом мама плакала всегда, когда вспоминала родную деревню. Такая она красивая в этот момент была, такая добрая. А потом снова она ругалась на них, снова уходила из дома, чтобы принести им поесть...

Май, 1945 Пелагея едва поспевала за внучкой. Вся деревня возле правления собралась. Дошла до них радостная весть о победе. — Ура! Ура! Мы победили! Победа за нами! — звонко кричали мальчишки. Все улыбались, радовались. Тяжело на сердце было у вдовых, да осиротевших без своих сынов родителей. Но общий дух радости за Отчизну потихоньку проникал и в их сердца. Значит, не зря родимые их на поле боя головушки свои сложили, чтобы светлое будущее потомкам своим дать. К вечеру того же дня Катерина сообщила Пелагее, что уезжает...

Тихон тяжело дышал. Ранение было смертельным, но его смогли спасти. У врача оказались золотые руки и добрая душа. А сестричка, что за ним ухаживала, не отходила ни на секунду, пока он был в полубессознательном состоянии. Бредил Тихон. Ульяшку свою всё звал, сына Васятку. На фронт ушёл Тихон в сорок втором. Добровольцем. Не смог остаться в стороне и тихо Богу молиться. Это всё потом. И рукоположение будет, и службы в храме. А сейчас драться нужно, защищать. Истреблять фашистов поганых, чтобы народ русский жил и вера православная проникала в людские, измученные горем души...

Где-то выли собаки и скрипели тяжёлые ставни на окнах. В печной трубе завывал со свистом ветер, который принёс с собой метель. — Эка завьюжило-то — пробормотала Пелагея, подслеповато щурясь при тусклом свете керосиновой лампы. Она водила пальцем по мелким строчкам в книге и беззвучно шевелила губами. Война шла уже третий год. Любушке осенью шесть лет исполнилось, и Пелагея потихоньку сама начала учить внучку грамоте. Кто знает, как жизнь потом повернёт, а девочка хоть немного должна быть образованной...

— Это кто ж у тебя на руках-то сидит? Глафира обсмотрела Пелагею и девочку со всех сторон. — Внученька это моя. Всё, что от Анфисы осталось. Забрала её от Марьи, будем жить-поживать. Вдвоём-то всё повеселее. Глафира у них в колхозе самой старшей была над всеми доярками. Пелагею она поначалу насторожённо приняла, без особой охоты. Но председателю перечить разве будешь? Собрание собирали в правлении, обсуждали, голоса собирали, принимать Пелагею в их артель или нет. При этом насупленный взгляд председателя был красноречивее всех слов и высказываний...

Пелагея Морозова добралась в скит только к лету. Савелий, что подвязался работать у них, помог. Сам в скит не пошёл, попрощался и пошёл обратно по пыльной дороге-то. Поджав губы и потуже затянув уголки чёрного платка, Пелагея ещё немного прошла одна и вышла из лесу к оживлённому подворью. Будто другой мир тут был, не иначе. Людей много, и лица у всех добрые, светлые. Слёзы застыли в глазах у опустошённой от горя женщины. — Мне бы Марью повидать? Не проводите меня к ней? — остановила Пелагея пробегавшую мимо девушку...

Анфиса рожала тяжело, с криками. Она металась на постели, сжимая в руках простыни. С каждой схваткой казалось, жизнь уходит из неё по капле. — Во грехе дитя зачато, терпи — доносился сквозь боль голос тётушки Марьи. Она монотонно бубнила молитвы возле икон и изредка бросала обеспокоенные взгляды на племянницу. — Давай тужься! — вдруг прикрикнула повитуха. Была в скиту и такая женщина. Куда же без неё. Тут и помоложе у них люди были. Сходились друг с другом, семьи создавали, рожали детей. — Не могу ...

Лето пролетело быстро. Анфиса даже не успела оглянуться. Всё что-то делала, помогала. Старалась не отставать от остальных, чтобы не подумали, что тётушка Марья ей поблажку даёт. Понравилось ей в скиту. Тихо, спокойно. К ежедневным молитвам привыкла, книги святых отцов читала. Сама не ожидая от себя, начала о жизни и смерти часто думать. А что там? По ту сторону-то? Ведь никто же оттуда ещё не возвращался. Подружилась Анфиса с девушкой одной. Звали Ульяшка. Она чуть помоложе была. Скромная, росточка небольшого...

Сбежала Ольга, а Танюшка попала в интернат. Некуда ей и не к кому. Деда с бабушкой нет, папка в тюрьме умер, а тётка Анна открестилась от племянницы и знать ничего не желала. Так и написала в письме, которое привёз с собой дядя Захар, воротившийся из города...

— Оставляй. Присмотрю — проскрипела Марья. Старая она уже была. Сухонькая вся, сгорбленная. Лицо с кулачок, глаза бесцветные, губы тонкие. Анфису она окинула пустым равнодушным взглядом, от которого у той мурашки по телу побежали. — Поговорить бы. С глазу на глаз — Фёдор откашлялся, не глядя на дочь. Марья, несмотря на своё сухонькое телосложение, однако зычным голосом позвала кого-то из своих. Анфису увели. — Ну? Что хотел такого важного наедине сообщить? Ты, Фёдор Силантьевич, не темни. За подарки спасибо, нашей общине очень кстати твоя помощь...

— Больна-а? — протянул Кирьян, как-то с недоверием посмотрев на сидящего перед ним Фёдора Морозова. Расположились они в просторной горнице. Жена Кирьяна им на стол быстренько собрала, да и вышла на улицу. Петра дома не было. И Фёдор мысленно порадовался, что никто не помешает его разговору с Кирьяном. — Приболела, да. Посему со свадебкой-то повременить придётся. Анфиса моя единственная дочь. Хворь она, знаешь ли, внезапно приходит, когда человек её не ждёт. Горячка у Анфиски, худо ей совсем. Повезу её в одно место, там всю хворь сымут...