Пушистые судьбы

Пальцы в овчинной рукавице стиснули черную кожу сыновней перчатки так крепко, что затрещали мелкие нитяные швы. Кровь на разорванном запястье уже остыла. Она застыла крошечными гранатовыми бусинами, примерзла к меху, и этот запах свежей беды вытеснил из головы Матвея остатки тяжелой сонной хмари. Метель налетала рваными волнами. Снежная крупа с сухим шорохом секла по брезентовому полушубку, забивалась под воротник, норовила ослепить. Волчица стояла в двадцати шагах, у самого криволесья. Ее поджарый бок ходил ходуном от частого дыхания...

Хруст наста под тяжелым валенком прозвучал сухо, точно выстрел из мелкокалиберки. Мороз подбирался к тридцати градусам. Воздух густел, царапал бронхи, оседал на колючей седой бороде Матвея колючим белым инеем. И тишина стояла такая, какая бывает в тайге лишь перед большой круговертью. Даже сороки не трещали в сухом ольшанике. Но на самом дне оврага, там, где ручей перехватило торосами, что-то глухо стукнуло о промерзшую корягу. Матвей замер на гребне спуска. Опустил рукавицу на потертую шейку приклада старенького ружья, вглядываясь в синеватые тени ельника...

Николай Ворон вернулся с реки без рыбы. Зато с ним пришла лайка, которой в Подсосенье никто не знал. Серая, с белой грудкой, хвост держала колечком на спине, будто чем-то гордилась. Шёл он от калитки к крыльцу мелко и ровно, ступая на всю ступню. Так ходят по первому льду, когда каждый шаг надо слушать ушами. В руках у него была только пешня. Ни ящика, ни рыбы. Всё это осталось на дне Пельшмы, под чёрным льдом за перекатом. У колонки напротив как раз наливала воду Клава Дурова. Глянула через дорогу и замерла с крышкой в руке...

Лед лопнул без предупреждающего треска, глухо и коротко, точно под настом сработал взрыватель. Нога в тяжелом юфтевом сапоге сразу ушла в черную жижу по самое колено. Алексей дернулся вправо, попытался опереться на березовую лыжную палку с широким плетеным кольцом, но тонкая корка пустоледки под вторым сапогом тоже не выдержала. Мутная осенняя вода, пахнущая гнилыми донными водорослями и ржавым железняком, мгновенно хлынула в шерстяной чулок через верх голенища. Мороз стоял под тридцать восемь градусов,...

Петр Семенович нес картонную коробку перед собой, бережно прижимая ее к вытертому брезенту старой штормовки. Внутри коробки кто-то тяжело и часто дышал. Скрипели ступени хрущевки, на площадке третьего этажа пахло подгоревшей гречневой кашей и вчерашней сыростью. Соседка со второго этажа, Марья Григорьевна, как раз выставила за дверь ведро с мыльной водой и замерла, уперев узловатые руки в фартук. – Семенович, ты кого это в дом волочешь? Крысу, что ли, подвальную подобрал? Старик не ответил. Он только сжал зубы так, что заболела челюсть, и сильнее надавил локтем на картон...