Психология отношений с Оксаной

– Ты опять с этой книжкой? Да ты как старая дева, Лена. Виктор бросил журнал «Новый мир» на край стола. Журнал соскользнул, упал на линолеум, раскрылся на странице с моей закладкой — стихи Бродского. Я наклонилась, подняла, поправила очки в тонкой золотистой оправе. Оправа — подарок отца на защиту диплома, тридцать два года назад. Я ношу их до сих пор, хотя рецепт давно сменился. – Я читаю пятнадцать часов в неделю, Витя. Это меньше, чем ты смотришь телевизор. Он фыркнул. Часы «Ракета» на его запястье — подарок деда, механические, тяжёлые, как его убеждения — тикали громко...

– Ты уверена, что хочешь знать? Сергей не отрывал глаз от телевизора. На экране шёл какой-то сериал про ментов, он любил такое — сам отработал в органах двадцать семь лет, пенсию получал солидную. Я стояла в дверях спальни, держа в руках его телефон. Переписка с Натальей открыта. Семьдесят три сообщения за две недели. Сердечки, смайлики, фотографии с кафе. – Пятнадцать лет, Серж. Пятнадцать лет я платила за эту квартиру. А ты мне вот это. Он наконец повернулся. Серебристые часы «Полёт» на левой руке блеснули — подарок сестры, никогда не снимал, даже в душ...

Григорий смотрел в зеркало. В отражении рядом с ним стояла я — Валентина, шестьдесят семь лет, тридцать килограммов лишнего веса за последние три года, подстриженные ногти с облезшим красным лаком. Остаток прежней себы, которую я не красила уже три года. Он повернулся ко мне, потом снова на зеркало. Показал пальцем на моё отражение. — А эта тётя кто? Я стояла с мокрой тряпкой в руках. Мыли окна. Или я мыла. Он сидел на табуретке и давал советы, как тридцать лет назад, когда ещё был инженером и знал, как правильно всё делать...

– Дорогая, каюта на двоих дешевле. Сэкономим сорок пять тысяч. Раиса смотрела на сообщение в «Ватсапе» три минуты. Потом пять. Потом положила телефон на кухонный стол, туда, где обычно стояла чашка с зелёным чаем, и отошла к окну...

– Бабуля, а дедушка нас видит? Миша сидел на табуретке, ноги не достают до пола, и смотрел на меня так, будто я — последний взрослый, который не соврал. Я держала в руках кружку с какао. Три года я отвечала ему про ангелов, про облака, про то, что дедушка «стал звёздочкой». А в тот вечер, в декабре 2026-го, я поняла: я не верю ни в одно свое слово. И Миша это чувствует. – Видит, конечно, — сказала я. И кружка в моей руке стала тяжелее на двести граммов. Это был вес моей лжи. ================================================ Марина, невестка, пришла за ним через час...

– Ты спишь? — голос Вали был хриплым, с привкусом дешёвого вина и истерики. Людмила приоткрыла один глаз. На циферблате старого будильника, который Анатолий отказывался выбрасывать, горели цифры: три пятнадцать. Три пятнадцать утра. Она повернула голову — муж лежал на спине, рот приоткрыт, дыхание ровное. Вставал он в шесть. Сорок пять минут назад она сама только выключила свет — убирала на кухне после вечернего пирога, который пекла для внучки. – Ты меня слышишь?! — Валя повысила голос, и Людмила судорожно прижала телефон к уху, чтобы не разбудить Анатолия...

– Ты раньше такой не была. Что с тобой? Михаил стоял у холодильника в той самой позе — левая рука на дверце, правая в кармане домашних брюк, золотые часы «Слава» на запястье отсчитывали минуты её молчания. Ольга мыла посуду и не обернулась. Тридцать лет она оборачивалась. Тридцать лет бросала губку, вытирала руки, шла к нему, улыбалась, объясняла, извинялась. Сегодня — нет. – Я раньше притворялась, – сказала она в пену из-под тарелки. – А теперь — я. Тебе не нравится — дверь там. Михаил замолчал...

– Мама, ты вечно всё делаешь не так. Вера Петровна не обернулась. Она стояла у плиты, мешая кашу левой рукой, а правой придерживая нагрудник — тот самый, в мелкие ромашки, который Алла подарила ей на пятьдесят пять лет и с тех пор стыдилась видеть на ней. Каша была овсяная, без сахара, потому что Алла «сидит на ЗОЖ». Хотя Алла и не вставала сегодня к завтраку — у неё был «важный звонок по работе», который длился уже сорок минут в ванной с закрытой дверью. Вера посмотрела на часы. Девять утра. Ровно год назад, в октябре двадцать пятого, они сидели у нотариуса на Ленинском проспекте...

– Ты даже траур не носишь, — сказала соседка с четвёртого этажа, вынося мусор. — Муж два года как помер, а ты в цветастом. Марина посмотрела на своё платье — синее в мелкий горошек, купленное на распродаже в «Магните». Тридцать восемь лет она носила то, что одобрял Виктор. Тёмное. Скромное. Женское. Сейчас ей шестьдесят четыре, и она надела горошек впервые за четыре десятилетия. – А что, по-вашему, траур выглядит? — спросила она. Соседка пожала плечами. Ушла. Марина стояла на лестничной клетке с мусорным пакетом в руке и поняла: она не знает ответа...

Мама звонила в четыре утра. Третий раз за неделю. – Наташка, ты закрыла дверь? Проверь. Я лежала в темноте, трубка прижата к уху, и смотрела на потолок. Рядом Игорь похрапывал в своих старых тапочках, в которых ходит пятнадцать лет. Я знала, что дверь закрыта. Я проверяла трижды перед сном. Но рука сама потянулась к тумбочке, нащупала ключи, и я пошла в прихожую. Босиком, по холодному линолеуму. Проверила. Закрыта. – Всё нормально, мам. Спи. – А газ? Ты проверила газ? – Проверила. – Ну ладно. Спи...

– Да заткнись ты! Я устал! Сергей швырнул ложку в раковину. Металл ударил о нержавейку с таким звоном, что я вздрогнула, хотя за двенадцать лет привыкла. Суп был холодным. Я поставила тарелку в микроволновку на две минуты, но он успел войти на кухню раньше. – Ты меня вообще слышишь? Я с утра на ногах! Я смотрела, как капли борща стекают по фартуку. Фартук я купила в две тысячи четырнадцатом, когда он ещё улыбался. Теперь на нём пятна, которые не отстирываются. Как и всё остальное. – Прости, – сказала я...