Психолог Ликсонова Эльвира

Травма – это не просто событие, это качество связи с Другим. Франко де Мази итальянский психоаналитик начинает свою статью об эмоциональной травме с цитаты Д. Винникотта «Идея травмы подразумевает учёт внешних факторов: иными словами, мы имеем дело с зависимостью. Травма — это неудача, относящаяся к зависимости…». Ребёнок зависит от материи и любые события можно пережить без эмоциональной травмы, если мать выполняет необходимую функцию контейнирования. Де Мази дает базовое определение психической травмы: «Психическая травма состоит в действии — внезапном или повторяющемся — которое оказывается ранящим, поскольку ещё не готовы защиты, необходимые для предохранения от сокрушительного события, которое не может быть осмыслено и переработано». А также оценивает вредоносность события от возраста ребёнка. «Патогенный эффект события зависит, по сути, не только от его интенсивности, но и от возраста и фазы развития того, кто его претерпевает. То, что патологично в определённом возрасте, может не быть таковым в более поздний период». Де Мази связывает хроническую травму не с единичным шоком, а с недостаточностью материнской функции: «Функция защитной мембраны для психики соответствует эмоциональной компетентности родителей, интуитивно понимающих, какие именно психические переживания ребёнка способен выдержать. Именно мать конституируется как барьер против избытка раздражителей. Длительная травма проистекает из недостаточности материнской функции контейнирования, а в крайних случаях — из проекций родителями своих патологических психических содержаний в психику ребёнка». Де Мази в своих размышлениях идёт дальше, он превращает травму из события в препятствие для роста: «Я хотел бы расширить понятие психической травмы за пределы традиционного значения насилия, совершаемого над психикой, и рассмотреть её внутри эмоциональной коммуникации "мать–ребёнок", необходимой для развития малыша». «Для своего развития человеческая психика нуждается в другой психике, способной удерживать внутри себя ребёнка с его потребностями и желаниями. <...> Когда такая проекция со стороны ребёнка в материнскую психику оказывается невозможной или принимает искажённый путь, происходит эмоциональная травма, блокирующая процесс обретения опыта и роста психики». Пост написан по материалам статьи Франко де Мази «Эмоциональная травма в ранних отношениях» #психоанализ #травма #психоаналитик #контейнирование #психотерапия #психолог #дети #пситравма

«Намагниченные внутренние объекты»: почему взрослый пациент бежит от помощи туда, где якобы сам себе аналитик Сегодня слушала доклад Эхуда Вольпе (Израильское психоаналитическое общество) — и он неожиданно ярко подсветил то, с чем я часто сталкиваюсь в работе со взрослыми, а не только с детьми. Мы привыкли думать об аутистических состояниях как о чем-то раннем, детском, доречевом. Но Вольпе (вслед за Тастин, Мельцером, Штайнером) показывает: аутистическое убежище прекрасно может существовать и у взрослых. И выглядит оно не как регрессия, а как… непроницаемая внутренняя организация, где между мной и аналитиком — не конфликт, а именно пропасть. И самое тревожное в этой пропасти — пациент её не замечает. Потому что внутри него уже есть голос. Вольпе приводит яркий момент: пациент заявляет, что терапия не нужна, потому что «я могу быть собственным психологом — у меня внутри есть тот голос, который разговаривает со мной и даёт правильные решения». Звучит как зрелость? Нет. Это фантазия о полной самодостаточности, где аналитик уже интернализован… но не как живой отдельный объект, а как магнит, который держит психику в состоянии адгезивной склейки. Что происходит? Вместо встречи с реальным, отдельным, непредсказуемым Другим — пациент создаёт «мантлинг» (Durban): оборачивает себя частями языка аналитика, его интонациями, его «правильными ответами». И теперь ему кажется, что он уже и так всё знает. Что аналитик говорит внутри него. Что внешний аналитик — лишний. Это не всемогущество. Это защита от контакта. Вольпе описывает это как «намагниченные внутренние объекты»: части психики прилипают друг к другу, образуя плотную, сжатую массу. Аналитик пытается найти щель, вложить туда слово, интерпретацию — но на следующий день масса снова сжата. Пациент приходит «ничего нового», «мне уже лучше», «да, нет, не знаю, это неважно». И самое трудное: этот пациент не ощущает страдания. Он ощущает отсутствие тревоги — и именно это становится главным препятствием. Он просит прекратить терапию, потому что «тревог больше нет». А аналитик остаётся с чувством, что его исключили за стену крепости. Так можно ли помочь? Вольпе говорит осторожно: да, но только если аналитик способен стать объектом, принимающим проективную идентификацию, — и при этом выдерживать долгое отсутствие отклика. Как реставратор, который прогревает старый, упрямый клей феном: по чуть-чуть, без гарантий, иногда с ощущением, что ты вкладываешь руку в липкую массу, которая завтра снова схлопнется. И главный признак, что масса начинает оттаивать, — это когда пациент вдруг заговаривает. Не готовыми ответами, а тем, что действительно его мучит. Например: «Я боюсь, что если заговорю — вы прочитаете мои мысли и мой внутренний мир исчезнет». В этот момент между вами возникает не пропасть, а крошечная щель. И это всё, с чего можно начать. Автор психолог-психоаналитик Ликсонова Эльвира #психоаналитическая_психотерапия #психоанализ #аутизм #аутистические_состояния_у_взрослых