ХОЛОКОСТ

По состоянию теней на потолке можно было с большой долей вероятности предсказывать время суток. Четкими, словно вырезанными из бумаги, они были ночью, когда свет фонаря пробивался через тонкие занавески. Ближе к утру, когда фонарь гас, в сером мареве рассвета тени утрачивали свою четкость. Становились размытыми. Именно в это время, когда грань между ночью и днем была тоньше всего, в хитросплетениях теней виделись фигуры и лица. Я лежал, заложив руки за голову и пытался разобраться в этом призрачном хороводе силуэтов и черт...

Сумрак и сырость окружали Бориса со всех сторон. Давили на грудь, мешали дышать и видеть детали окружающих предметов. Беззвездное небо, резко очерченные темные контуры зданий и полная, гробовая тишина, которую нарушало лишь мерное постукивание капель воды. Тук-тук. Цок-цок. Мальчик не помнил, как очутился у распахнутых настежь ворот замка. Не понимал, зачем пришел сюда. Он посмотрел на толстые стальные полосы, скреплявшие доски ворот, на темные окна здания, взглянул в оба конца улицы. Никого и ничего...

Создавалось впечатление, что лопухи, росшие у палисадника дома Семенова культивировались им намеренно – так их было много. Широкие, мясистые, с уже обтрепанными, пожелтевшими краями, они достигали в высоту половины штакетника. Я где-то слышал, что отваром репейника лечат ревматизм. Может краевед Семенов принадлежал к числу приверженцев народной медицины? Я прошел к калитке и собирался уже взяться за ручку, когда калитка распахнулась без моей помощи. На меня пристально смотрел невысокого роста старичок...

- А этот немец… Ну, который - «пиф-паф». Он меня назвал… Ты же, Толян, немецкий учишь. - Учу и знаю. На «тройку». Но тут большего и не требуется. Кляйне юда, - Ждан забросил веревку себе на плечо. - Маленький еврей. - А-а-а… Спина уже почти не болела и Мартус беспокоил Борьку куда меньше, чем белобрысый. Маленький еврей. Пиф-паф - ему. Шоколадку - Толику. Немцы никогда с евреями не договорятся. Эти мысли вертелись в голове мальчика, заставляя сжиматься сердце от неясного еще, но тяжелого, как мельничный жернов, предчувствия...

- Вставай, Семен! Не время дрыхнуть! Я открыл глаза и увидел перед собой буквы на кнопках клавиатуры. Чертов коньяк! Он плюс бессонная ночь привели к тому, что я уснул прямо за столом у компьютера. А разбудил меня Фролыч. Беспокойный старик успел проспаться и теперь явился за новой порцией опохмелки. Я обернулся. Нет, дядя Коля пришел не опохмеляться. Он держал в руках штыковую лопату и, судя по выражению лица, был твердо намерен что-то откопать. - Фролыч, ты чего? - Чего-чего! Знаю я, где сундук с золотом зарыт...

Пятнадцать человек на сундук мертвеца. Йо-хо-хо, и бутылка рому! Пей, и дьявол тебя доведет до конца. Йо-хо-хо, и бутылка рому-у-у-у! Это четверостишие дружки пропели вместо «привет». Взявшись за руки, они закружились на узком пятачке песка, выбивая из него босыми ногами облачка пыли. Только после этого пиратского ритуала уселись на траве, у кустов. - Принес? - Борька ткнул пальцем в веревку, которая висела на плече Толика. - Маманя не заругает? - А она ничего не видела, - Толик ловко сплюнул через отверстие на месте выпавшего переднего зуба...

Показания дает Фролович Сосед наш, Николай Фролович, хоть пил вместо рома крепленое вино и понятия не имел о том, что где-то в мире существует такое место, как Саванна, но Флинта чем-то напоминал. Было в этом, насквозь проспиртованном старике, что-то пиратское. Хриплый от табака голос. Неугасимый блеск единственного глаза. Седые, вечно взъерошенные космы волос и жидкая, тоже седая, но с оттенком желтизны бородка. Если бы Фролыч сменил свою старую телогрейку на кожаный камзол, резиновые сланцы на...

Роса на траве и листочках картофеля высохла, унеся с собой остатки утренней прохлады. День еще только начинался, но августовское солнце уже пропитало воздух зноем. Лениво жужжали пчелы, как бы нехотя перелетая от цветка к цветку. В разноголосый и нестройный птичий хор вплеталось тревожное покрикивание мечущихся над Днепром чаек. Застучали и стихли вдали колеса проехавшей по улице телеги. Город жил, но в жизни этой чувствовалось напряженное ожидание. Так замирает и темнеет в ожидании грозы небо. Так перестают колыхаться под порывами ветра кусты ив...

В яму сыплются комья глины и песка. С глухим стуком ударяются о черную крышку гроба. Лица людей я вижу через плену выступивших на глаза слез. Размытые и похожие друг на друга, словно вокруг свежей могилы стояли одни близнецы. Краски поражают своей скупостью. Черный цвет платков, костюмов и траурных лент на венках, серые памятники и чуть-чуть оранжевого. Песок и глина. Я оторвал взгляд от ямы, осмотрелся. Главной частью пейзажа были три дуба. Когда-то они обозначали еврейское кладбище. Потом забор, его отделяющий, убрали...

Август тысяча девятьсот сорок первого года. По всей Белоруссии гитлеровские оккупанты истребляют евреев. Город Быхов – не исключение. Старый замок становится пунктом сбора для «переселения» местных евреев. А вскоре в окрестностях города грохочут пулеметы… Прошло более семи десятков лет. Казалось бы по невинным жертвам выплаканы все слезы, им поставлены все памятники, а изуверы, устроившие ад на Земле, давно горят в настоящем аду. Однако сын мальчика, некогда чудом выжившего, в кровавой мясорубке, убеждается в том, что эхо далекого августа все еще звучит в умах и сердцах...