Потом расскажу

Борис Евпатьевич проснулся от тишины. Печь остыла к утру, и в горнице стоял тот сухой холод, какой бывает, когда дрова прогорели ещё затемно. Он полежал, слушая, как трещит в углу старая балка, потом свесил ноги, нашёл валенки и, не зажигая лампы, вышел на крыльцо. Декабрь стоял белый и высокий. За ночь намело так, что калитка ушла в сугроб по самую щеколду, а дорожка к колодцу исчезла совсем. Снег лежал ровный, без единой человеческой тропы, только возле сарая чёрной ниткой тянулся заячий след и обрывался у стога...

Матвей шёл вдоль кромки припая, когда услышал тонкий, почти щенячий рёв. Ветер с моря нёс его низко, по самому снегу, и сначала Матвей подумал: нерпа. Потом рёв повторился ближе, с хрипотцой, и он остановился. За торосом, в тени голубого льда, сидел медвежонок. Белый, грязный у брюха, с мокрой мордой. Он лизал снег и тут же бросал, потому что снег не пах молоком. Рядом, шагах в сорока, темнело пятно: шкура, уже прихваченная инеем, и следы чужих полозьев, ушедшие к стойбищу. Охотники забрали мясо и ушли...

Ветер на чердаке пах пылью и прошлогодней соломой. Я сидела на балке и смотрела вниз, в щель, где двор уже оттаял: лужи блестели, по забору ползла тень, а у сарая грелась рыжая кошка, такая густая, что солнце в ней тонуло. Гнездо у меня было почти готово - сучья, проволока, обрывок шпагата, - только внутри оставалось голо и жёстко. Я пробовала выстилать его мхом. Мох крошился. Пробовала перьями с помойки. Перья воняли и не держали тепло. А яйца, если они будут, не должны лежать на голых палках. Я долго смотрела на рыжую...