Пока не поняла

Пять лет мы вместе, а в тот вечер я стояла у раковины и держала в руках его телефон, как чужую вещь. Каждый вечер он приходил с работы и первым делом ставил музыку. Тихую, фоном. Я домывала посуду под неё и думала: включил для себя. Отгородился. Чтоб меня не слышать. Я и не знала, что это был наш с ним общий плейлист. И что каждую песню в нём за последние два года выбрал он. Но это потом. А тогда — экран не гас. Голосовое в вотсапе, серая полоска, чужой женский смех в конце. И подпись сверху — имя, которого я не знала...

Она сказала, что поедет к подруге лепить пельмени. Суббота, я на объекте — кладу плитку. А телефон в её кармане не отключился — и я десять минут слушал чужой голос, чужую кухню, чужой смех. Тогда я ещё думал, что теперь-то всё пойму. Дурак. Начну не с этого. Начну с бумажки. Она лежала у меня в куртке, во внутреннем кармане, где я держу документы, чтоб не мялись. Свидетельство о праве на наследство. Квартира, тридцать два метра, однушка от родителей — моя. На меня оформлена, в Росреестре записана...

Три недели мы виделись. Не то чтобы виделись — так, встречались раз в неделю, кофе да кино. А заблокировал за одну минуту. Стою в своём подъезде, между этажами, и не понимаю: что должно было случиться в человеке, чтобы он вот так, одним пальцем, стёр меня насовсем. За что. Я даже не сразу это придумала — что напишу здесь. Просто третий день хожу с одной мыслью, и она у меня внутри, как заноза: я сама всё сломала. Взяла и сломала. Мне тридцать. Не восемнадцать, когда простительно рыдать из-за того, что «он не позвонил»...

Я решила: этому я расскажу всё как есть. Пусть с первого раза знает, кто я и чем живу, — и если сбежит, значит, туда и дорога. Хватит недомолвок. Двадцать восемь лет, а рассказать о себе честно мне почему-то страшнее, чем прыгнуть с вышки. Илья сидел напротив, помешивал чай ложечкой. Хороший чай, с чабрецом, я специально заварила. А я стояла у стола и не знала, куда деть руки. На столе между нами лежала недособранная сова. Голова пришита, а лапки ещё нет — валяются рядом с катушкой. Я весь день их шила перед его приходом, потом смахнула в сторону, а они всё равно тут, лезут в глаза...

Жёлтая канистра из-под «Раундапа» стояла у забора, выгоревшая до цвета старой кости. Мама держала в ней воду для подкормки — сколько себя помню, эта же канистра, тот же приторно-химический дух гербицида, который не выветрился за годы. Я приехала на дачу помочь с грядками, взялась за неё — и вот с этого запаха у меня всё в голове потом и перевернулось. Но по порядку. Бабушка встретила меня на пороге. Ей восемьдесят три, и с ходу, едва я поставила сумку в прихожей, она отчеканила своё, годами отточенное: — Так и просидишь одна...