Подолог | Ева Корнеева

Я помню ее руки раньше, чем ее ноги. Тонкие пальцы, которые судорожно сжимали подлокотники кресла, когда я входила в кабинет. Женщина лет пятидесяти, с короткими седыми волосами, которые только начинали отрастать после химиотерапии. Глаза красные, опухшие, но в них была какая-то отчаянная решимость. — Извините, — сказала она, вытирая щеки тыльной стороной ладони. — Я сейчас… Просто… просто мне нужно было куда-то прийти. Сегодня плохой день. Ее звали Елена. Она сняла туфли и носки, и я увидела то, с чем ей предстояло бороться...

Она вошла в кабинет, и я сразу это увидела — ту самую усталость, которая бывает не от бессонной ночи, а от долгой, безнадежной борьбы с болью. Черты лица напряжены, движения резкие, словно она все время ждет подвоха...

Она вошла тихо. Почти неслышно. В кабинете было светло, но она словно принесла с собой серый, промозглый со снегом февраль . Женщина лет семидесяти , с аккуратным седым пучком и руками, сложенными на коленях поверх потертой сумки. Осторожно опустилась в кресло. Посмотрела на меня — и вдруг её губы дрогнули. Я не успел спросить, что случилось. Она уже сроднилась с этой болью, как с неудобным, но старым знакомым. Я смотрю в карточку на мониторе , потом на её ноги. И вижу: проблема минимальная. Совсем не та, что была двадцать лет назад...

Это было лет семь назад. Конец рабочего дня, усталость. Приходит мужчина, выписываю ему направления на анализы. Бланков нет, пишу от руки на тетрадном листке: «Примите, пожалуйста...» Объясняю, что делать. Он уходит. На следующий день захожу в клинику — он сидит в коридоре. Глаза красные, опухшие, во взгляде такая тоска, что сердце упало. Заходим в кабинет. — Ева Валерьевна... — голос его задрожал — Ну что ж вы так надо мной издеваетесь? У меня внутри всё оборвалось. — Я вчера, как сумасшедший....