PnevmoDen

ПОСЛЕСЛОВИЕ Этот текст я писал не сразу. И не на одном дыхании. Он собирался по кускам — между анализами, капельницами, дорогами, сомнениями и попытками жить «как раньше». Иногда я возвращался к нему с желанием всё стереть. Иногда — дописать ещё одну деталь, потому что без неё картина казалась нечестной. Я не хотел делать из этого историю о подвиге. И уж точно не хотел превращать её в мотивационную жвачку. Здесь нет победных фанфар. Нет фразы «я победил рак». Есть только факт: я живу дальше. С телом, которое изменилось. С головой, в которой появилось слишком много новых мыслей. С пониманием, что жизнь — это не бесконечный черновик. Если ты читаешь это и думаешь: «Ну это не про меня» — я очень надеюсь, что так и есть. А если вдруг про тебя — знай: ты не один. И ты не обязан быть сильным каждую минуту. Иногда достаточно просто не сдаваться сегодня. Я не знаю, сколько мне отмерено. Никто не знает. Но я точно знаю одно: я больше не откладываю жизнь. Я еду. Я работаю. Я люблю. Я смеюсь, когда пуки звучат не вовремя. Я злюсь, когда система ломает людей. Я благодарен тем, кто был рядом. И если когда-нибудь у меня получится помочь кому-то ещё — значит, всё это имело смысл. Берегите себя. Не игнорируйте сигналы своего тела. И живите — сейчас, а не «потом». Я живу дальше.

ГЛАВА 29. ЖИДКИЙ ТЕРМИНАТОР Я не знаю, победил ли я окончательно. И, наверное, никто этого не знает. Рак — странная штука. Он не всегда уходит с хлопком двери. Иногда он просто отступает в тень. И ты живёшь с этим знанием, стараясь не превращать его в паранойю. Я не хочу писать про то, что будет через год. Через три. Через десять. Потому что это будет неправдой. Будущего в таких историях никто не гарантирует. Иногда я думаю о раке как о «жидком терминаторе». Не потому что он обязательно вернётся. А потому что он оставляет след. Он меняет тебя. Навсегда. Ты больше не живёшь в режиме «потом». Ты не строишь грандиозных планов на абстрактное будущее. Ты начинаешь ценить настоящее — не в книжном, не в мотивационном смысле, а по-настоящему. Я стал проще. Спокойнее. Иногда жёстче, иногда мягче. Я стал меньше терпеть ерунду. И больше ценить людей. Я не знаю, поможет ли мой рассказ кому-то конкретному. Но если хотя бы один человек, прочитав это, пойдёт на обследование. Если кто-то не отмахнётся от симптомов. Если кто-то не будет тянуть до последнего — значит, всё это было не зря. Я не герой. Я не пример для подражания. Я просто человек, который прошёл через это и живёт дальше.

ГЛАВА 28. ПУКИ НЕ ВОВРЕМЯ Есть вещи, о которых не пишут в медицинских брошюрах. Не потому что они не важны — а потому что про них неудобно. После операции и со стомой ты теряешь одну очень привычную иллюзию — иллюзию контроля. Особенно над такими, казалось бы, мелочами, как… звуки. Процесс «покака» ты больше не контролируешь. Он просто происходит. Когда хочет. Как хочет. Но это ещё полбеды. Самое весёлое — пуки. Они могут случиться в самый неподходящий момент. В очереди в ПВЗ. В магазине. В ресторане, когда официант как раз наклоняется, чтобы положить счёт на стол. Да где угодно и как на зло в момент когда вокруг тишина. Пук. Пауза. Взгляд. И в этот момент тебе хочется не провалиться под землю — а испариться. Я не знаю, куда именно. В параллельную реальность, в соседний измерение, в квантовую дыру — куда угодно, лишь бы исчезнуть на пару секунд. Первое время я напрягался. Краснел. Пытался что-то объяснить взглядом, мимикой, неловкой улыбкой. Потом понял простую вещь: всем плевать и тебе уже тоже. Люди слишком заняты собой. А если кто-то и заметил — через минуту он забудет. А ты — живёшь дальше. С юмором. С самоиронией. Иногда с внутренним «ну вот опять». Стома учит очень простому навыку — не относиться к себе слишком серьёзно. Потому что если ты не научишься смеяться над этим — оно будет смеяться над тобой. И знаешь что? Это тоже жизнь. Не идеальная. Не глянцевая. Но настоящая.

ГЛАВА 27. ЖИТЬ СЕЙЧАС Когда активное лечение заканчивается, не наступает облегчение. По крайней мере, не сразу. Наступает тишина. И в этой тишине вдруг становится слышно всё то, что раньше заглушалось шумом процедур, анализов, графиков и визитов к врачам. Ты остаёшься наедине с собой. С телом, которое уже никогда не будет прежним. С головой, в которой теперь навсегда поселилось слово «рецидив». Я очень хотел написать, что страх ушёл. Но это было бы неправдой. Он не ушёл — он изменился. Стал фоновым. Тихим. Постоянным. Каждый новый анализ, каждое МРТ, каждый странный симптом — всё это мгновенно поднимает внутри тревогу. Ты вроде бы уже знаешь, что паниковать рано, но мозг живёт по своим правилам. Я понял одну важную вещь: после рака ты больше никогда не живёшь «как раньше». Но это не значит, что ты живёшь хуже. Просто по-другому. Я стал ценить простые вещи. Утро без боли. Обычную прогулку. Возможность сесть в машину и поехать, куда хочется. Стома перестала быть центром внимания. Тома стала частью быта. Неудобной, иногда раздражающей, но уже не чужой. Я научился с ней жить, шутить, злиться и мириться. Я понял, что жизнь нельзя откладывать. Не на «когда поправлюсь». Не на «когда закончу лечение». Не на «когда всё станет понятно». Потому что понятно не станет никогда. Есть только сегодня. И есть выбор — прожить его или отложить. Я выбрал первое.

ГЛАВА 26. ФИНИШНАЯ ПРЯМАЯ Последние курсы химии всегда звучат обнадёживающе. Ты начинаешь видеть финиш, даже если он всё ещё далеко. Это странное ощущение — когда силы на исходе, а надежда, наоборот, появляется. Параллельно с очередными капельницами мы начали ходить к врачу по нейропатии. Нужно было хоть как-то замедлить процесс и дать шанс нервам восстановиться. Назначили новые таблетки, витамины, схемы. Я пил всё исправно, хотя внутри прекрасно понимал: здесь нет волшебной кнопки «исправить». Как раз в августе к нам приехала мама. С ней — сестра и мой племянник. Мама в прошлом медсестра. Настоящая, советская, из тех, кто умеет ставить уколы так, что ты их почти не чувствуешь. Она с удовольствием взяла на себя курс инъекций, назначенных неврологом. В доме снова появился этот особый семейный шум. Разговоры на кухне. Смех. Детские голоса. Я был вялый, уставший, но именно в этот момент особенно остро чувствовал, ради чего всё это. Финиш химии включил во мне какой-то скрытый резерв. Как будто организм понял: ещё чуть-чуть, держись. Я начал снова строить планы. Осторожно, без размаха, но уже с мыслью о будущем. Мы попрощались с врачом-химиотерапевтом тепло и без пафоса. — Больше к нам не возвращайтесь, — сказала она с улыбкой. Я очень надеялся, что это не просто дежурная фраза. Прошло пару недель, и ткани начали регенерировать. И вот тут тело снова напомнило о себе. Пока шла химия, всё заживало вяло, почти никак. А теперь появилось ощущение, будто организм внезапно включил ремонт. Задница снова дала о себе знать. Появились новые ощущения — странные, непривычные, иногда пугающие. Я старался не накручивать себя, но полностью игнорировать это было невозможно. Тем не менее, конец августа. Я отчаянно хотел урвать хотя бы кусочек лета. Мы решили поехать на Алтай. Не в санаторий, не в отель — а дико. Проверить идею отдыха на колёсах. Спать в машине, готовить под навесом, быть мобильными. Именно под это я и покупал тот самый внедорожник. В машине можно было разложить ровное спальное место длиной два метра. А ещё — лежать и смотреть на звёзды через панорамную крышу. Но перед поездкой — контроль. МРТ, МСКТ, контраст, онкомаркеры. Результат был сухой и медицинский: без динамики. По-человечески это означало: всё спокойно. С этими результатами и с не до конца отпустившей нейропатией мы поехали тестировать дикий отдых. Потому что впереди была ещё одна цель — большая поездка в Турцию на машине. Живи здесь и сейчас. Потому что потом может не быть.

ГЛАВА 25. ВОСЕМНАДЦАТЬ ТЫСЯЧ И СЛИШКОМ МНОГО ВОПРОСОВ Через несколько дней мы получили удостоверение инвалида. Небольшая корочка, в которой формально было написано всё, что со мной произошло. Как будто всю эту историю можно было уместить в пару строчек и печать. Вместе с удостоверением — бумаги на получение средств реабилитации. Списки, нормы, наименования. Калоприёмники, кольца, пасты, кремы. Всё по регламенту. Всё строго по утверждённым позициям. Дальше — Госуслуги. Пару вечеров за ноутбуком, галочки, подтверждения, ожидание. Когда пришёл расчёт выплат, я даже усмехнулся. С учётом северного коэффициента и несовершеннолетнего ребёнка мне положено восемнадцать тысяч с хвостиком рублей. В наше время — это деньги ни о чём. Этого хватит одинокому человеку, который живёт за городом, топит дровами, выращивает картошку и почти не платит за ЖКХ. Для семьи — это не поддержка, а насмешка. Но я не жаловался. Я просто отметил для себя: выживание — это личное дело каждого. Я плачу налогов в несколько раз больше. Ну хоть что-то возвращается. В этот же период меня начало коробить изнутри. Не из-за денег — из-за мыслей. Вот мне помогли. Потому что у меня есть аудитория. Канал. Чаты. Люди, которые меня знают. А как быть тем, у кого этого нет? Обычным людям. Тем, кто проходит тот же путь в одиночку, без поддержки, без возможности обратиться публично...

ГЛАВА 24. ВОСКРЕСЕНЬЯ И ВТОРАЯ ГРУППА Самые тяжёлые дни на курсе — это не дни химии. И даже не первые сутки после неё. Самые тяжёлые — каждое второе воскресенье месяца. Ты просыпаешься утром и точно знаешь: завтра снова химия. Завтра снова сумочка. Завтра снова это состояние, когда тело живёт отдельно от тебя. Я начинал считать. Оставалось четыре химии. Потом три. Потом я понимал, что четыре — это всего лишь половина пути, и становилось тошно уже не от препаратов, а от самой мысли. Каждый новый курс ощущался тяжелее предыдущего. Нейропатия никуда не делась. К ней добавился стоматит — слизистая просто перестала нормально заживать. Любая еда могла превратиться в пытку. Острые края зубов, горячий чай, даже обычная вода — всё ощущалось иначе. Волосы начали выпадать чаще. Не клочьями, не драматично, но заметно. Хорошо, что они у меня густые — со стороны это почти не было видно. Но я-то знал. Кишечник работал. Тома работала. Любимая начала заказывать разные варианты калоприёмников. Пробовали, сравнивали, выбирали. Как и во всём остальном, импортные варианты оказывались удобнее, надёжнее, продуманнее. И, конечно, дороже. В этот же период я начал замечать ухудшение зрения. Текст на телефоне приходилось отодвигать сантиметров на сорок. Возможно, это не напрямую связано с химией, но факт остаётся фактом — зрение «поплыло». Очки стали реальной перспективой. И параллельно со всем этим началась ещё одна история — оформление инвалидности. Человеку с зашитой задницей и торчащей из живота кишкой назначают вторую группу инвалидности. На один год. Карл. Логика системы простая: формально ты можешь восстановить непрерывность кишечника. Да, будешь какать в подгузник в самый неподходящий момент — но система это не волнует. Значит, будь добр, каждый год подтверждай, что ты всё ещё инвалид. Сам процесс — отдельный квест. Сначала онкоцентр. Потом направление в стомакабинет. Потом анализы, терапевт, бумаги, подписи. Всё это раскидано по разным концам города. Запись — за две недели. Анализы не должны быть просрочены. Где-то не хватает печати. Где-то потеряли направление. В мае мы с Наташей прошли весь этот бумажный ад. Собрали всё. Сдали. Ждём. Июль. Тишина. Наташа начала звонить. Ответ был прекрасен в своей простоте: — Мы никаких документов не получали. Это был момент, когда хотелось просто лечь и смеяться. Или плакать. Или бить стену. Терапевт был в ахере. Мы — тоже. И тут снова сработало то, что в нашей стране часто решает больше, чем диагноз. Связи. Мне помог человек из пневмосообщества. Назовём его Андрей. Не последний человек в системе здравоохранения. Он выслушал меня спокойно и сказал: — Ден, не кипишуй. Сейчас всё решим. Через час Наташе позвонили из «главной больнички». Сказали, что найдут документы в течение двух дней. И, конечно, нашли. Мы выдохнули.

ГЛАВА 23. ЗОМБИ С СУМОЧКОЙ Лето в тот год было каким-то издевательски идеальным. Солнце, тепло, длинные дни, воздух, который хочется вдыхать полной грудью. Такое лето, ради которого люди берут отпуска, уезжают к воде, снимают красивый контент и просто радуются жизни. Именно поэтому оно стало моим личным адом. Схема была железной, как швейцарские часы. Неделя химии — жара. Неделя восстановления — дожди. Каждый раз. В день, когда мне подключали очередную помпу, на улице стояла жара под тридцать. Хоть на речку езжай, хоть в лес, хоть просто живи. А я — зомби с сумочкой от «Гуччи», медленно перемещающийся между кроватью, туалетом и диваном. Состояние было одинаковым почти всегда. Как будто ты жёстко бухал всю ночь, но без алкоголя, без веселья и без возможности просто вырубиться и отоспаться. Голова тяжёлая, тело ватное, внутри постоянная тошнотная пустота. И самое мерзкое — нужно двигаться. Если лежишь — становится хуже. Если ходишь — тяжело, но терпимо. А когда наступала неделя восстановления — ливни. Серые дни, дождь за окном, холодный воздух. Ты вроде бы уже начинаешь приходить в себя, но выйти и что-то сделать невозможно. И вот ты сидишь дома, смотришь на дождь и знаешь: скоро снова химия. Иногда я ловил себя на мысли — это что, наказание? За что? За сигареты? За образ жизни? За что-то, чего я даже не понимаю? Но времени философствовать особо не было. Работа не ждёт. На канале начали выходить видео, где я либо с помпой, либо в состоянии лёгкого овоща. Я не скрывал этого. Не делал вид, что всё прекрасно. Просто работал так, как мог. Это и есть предпринимательство. Здесь нет больничного листа. Ты сам себе начальник, сам себе бухгалтер и сам себе спонсор. Вены начали прятаться. Перед каждой химией — анализы, ЭКГ, рутина. Я каждую неделю ходил в сельскую амбулаторию за талонами. Очереди, ожидание, разговоры ни о чём. Такая бытовая сторона болезни, о которой редко говорят. Примерно в середине курсов я заметил, что задница больше не болит. Я начал почти запрыгивать в машину. Почти — но всё же. Зато нейропатия вышла на новый уровень. Ноги немели. Не полностью — а так, будто ты постоянно стоишь на муравейнике. Двигаешь пальцами, а в ответ — иголки. Я начал переживать: а вдруг это не откатится? А вдруг я реально не смогу нормально ходить? В руках чувствительность ушла ещё сильнее. Бутерброд мог просто выпасть. Телефон — выскользнуть. Я начал контролировать каждое движение. Осознанно. Медленно. Хорошо хоть не зима. Мороз бы добил эту историю окончательно. И где-то на фоне всего этого я понял: это не просто лечение. Это испытание на выносливость.

ГЛАВА 22. ВОСЕМЬ КУРСОВ ИЛИ ПРОСРАННОЕ ЛЕТО Когда тебе говорят, что лечение продолжается, ты сначала не веришь. Мозг отказывается принимать эту информацию. Он уже мысленно поставил галочку: операция — ✔️, значит, дальше восстановление, жизнь, планы. Но врач сказал спокойно и без вариантов: — Нужно ещё восемь курсов химии. Восемь. Карл. У меня внутри будто что-то обрушилось. Не резко, не со взрывом — а тихо, как осыпается потолок в старом доме. Я сразу начал считать. Неделя химии, неделя восстановления. Опять и опять. Всё лето. Лето, которое могло бы быть другим. Я сразу вспомнил сумочку. Помпу. Похмельное состояние. Нейропатию. И главное — работу. Я предприниматель. У меня нет больничного. Нет оплачиваемого отпуска. Если я не работаю — денег просто нет. Финансовая ситуация к тому моменту уже была отрицательной. Деньги уходили быстро и беспощадно. Анализы, обследования, лекарства, поездки, расходники для стомы — всё это складывалось в цифры, которые хотелось не видеть. Мне пришлось начать продавать свои любимые винтовки. Не просто «железки» — вещи, с которыми связаны эмоции, воспоминания, часть моей идентичности. Я буквально собирал по сусекам. У меня был небольшой товарный запас. Теоретически я мог взять деньги оттуда. Но тогда я бы лишился возможности зарабатывать вообще. А это означало бы поставить под удар семью. В тот период мне начали писать всё чаще. — Ден, обратись. — Люди помогут. — Ты не один. Я долго сопротивлялся. Внутри всё протестовало. Я не нищий. Я не попрошайка. Я привык рассчитывать на себя. Но потом я подумал о простом: это не про гордость. Это про выживание. К тому моменту в моём телеграм-чате «Леший 2» было около четырёх тысяч человек. Я знал этих людей. Общался с ними. Делал для них контент. Мы были не просто подписчиками и блогером — мы были сообществом. Я создал тему. Честно описал ситуацию. Без слёз и давления. Сказал, что лечение долгое и дорогое, что я не бедствую, но мне нужно удержаться на плаву. И люди откликнулись. По-настоящему. Кто-то помог деньгами. Кто-то — словами. Кто-то просто написал: держись. Я до сих пор благодарен этим людям. Я не раз называл их имена в своих видео. И буду называть. Потому что они реально мне помогли. Конечно, были и хейтеры. Всегда найдутся те, кто скажет: сам виноват, пиаришься, манипулируешь. Но собаки лают — караван идёт. И вот в этот же период меня накрыли странные, тяжёлые мысли. Вот мне помогают. А сколько людей вокруг — без аудитории, без чатов, без возможности обратиться? Сколько людей проходят всё это в одиночку? Я до сих пор думаю, что могу сделать, чтобы помогать дальше. Но понимаю и другое: чтобы помогать другим, сначала нужно выжить самому. В тот момент это было главное.

ГЛАВА 21. ПРИНЯТИЕ И ЭКСКЛЮЗИВНОЕ ВЕЗЕНИЕ Первые дни дома были странными. С одной стороны — радость. Своё пространство, свой диван, свои звуки. С другой — ощущение, будто ты вернулся не туда, откуда уходил. Дом остался прежним. А я — нет. Швы между булок должны были снять через две–три недели. Швы на стоме, как объяснили врачи, должны были отпасть сами. Время потекло вязко. Дни были похожи друг на друга: перевязки, таблетки, аккуратные прогулки, попытки снова встроиться в быт. Я ловил себя на том, что постоянно прислушиваюсь к телу — к каждому покалыванию, каждому тянущему ощущению. Где-то в этот период меня начало «качать» эмоционально. То накрывала апатия. То злость. То внезапная жалость к себе. Иногда я называл себя мутантом. С иронией, но не всегда доброй. — Дурак ты, — говорила Наташа. — Главное, что этой заразы в тебе больше нет. А к Томе привыкнешь. Она была права. Но привыкание — процесс не быстрый. Материал после операции отправили на биопсию. Именно от неё теперь зависело, насколько сильно всё это «кончилось» — и кончилось ли вообще. Результаты пришли не сразу. И когда доктор начал говорить, я понял: хороших новостей тут не будет, будут разные степени плохих. Третья стадия. Поражение региональных лимфоузлов. Три–четыре штуки. Всего мне удалили больше десяти лимфоузлов. Но это было ещё не всё. Рядом с основной опухолью нашли ещё одну. Другого типа. Какой-то гист. Доктор смотрел на результаты и явно не скрывал удивления. — Вы у нас эксклюзивный «везунчик», — сказал он. Сказано это было без издёвки, скорее с профессиональным изумлением. Такое сочетание находят редко. К счастью, эта маленькая опухоль была удалена вместе со всей прямой кишкой. Делать с ней больше ничего не нужно было. Только провести дополнительные, довольно дорогие исследования материала — чтобы убедиться, что она действительно «ушла». Я в это особенно не вникал. Этим, как и многим другим, занималась Наташа. Моя задача была другой — возвращаться к жизни. Потому что стало ясно: самое сложное ещё впереди. И в эмоциональном, и в финансовом плане. Я тогда ещё думал, что операция — это финал. Как же я ошибался.

ГЛАВА 20. ВЫХОД В МИР Следующие дни потекли быстрее. Как будто организм понял, что самое страшное позади, и включил режим восстановления. Не бодрый, не геройский — осторожный, экономный. Я начал аккуратно присаживаться. Сначала буквально на секунды, прислушиваясь к каждому ощущению. Потом — дольше. Потом — увереннее. Боль была, но уже не та, что пугает, а та, с которой можно договориться. Я начал ходить по коридору. Медленно, считая шаги. Иногда останавливался, опирался на стену, делал вид, что просто смотрю в окно. На самом деле — переводил дыхание. Еда оставалась невкусной. Послеоперационный «стол» — это когда всё вроде бы съедобно, но удовольствия ноль. Я ел не потому что хотел, а потому что нужно. Тело требовало топлива. Дозу обезболивающего постепенно снижали. Я чувствовал, как боль начинает возвращаться, но она была терпимой. Я даже ловил себя на мысли: да вроде и ничего не болит, можно же уже домой. А потом мне напомнили: это всё ещё действует эпидуралка. Ко мне начали приходить друзья. Привозили поддержку, разговоры и, конечно, сигареты. За что потом получали нагоняй от Наташи. Но я был благодарен всем — за визиты, за смех, за ощущение, что мир за пределами палаты всё ещё существует. Я учился обслуживать Тому. Опустошать мешок. Мыть его. Снова приклеивать. Сначала это казалось чем-то нереальным, почти унизительным. Но очень быстро стало просто новым навыком. Как чистить зубы или завязывать шнурки. Боли почти не было. Я всерьёз начал думать, что всё прошло слишком легко. И, конечно, ошибался. День выписки я помню плохо. Эпидуралку убрали безболезненно. Наташе ещё раз показали, как обрабатывать шрам и менять «подгузник», как я в шутку называл повязку. — Доктор, когда я смогу сесть за руль? — спросил я. Он посмотрел на меня и сказал: — Думаю, через пару месяцев. Я сел за руль через две недели. На выходе из отделения я приложил банковскую карту к терминалу. С неё списалась шестизначная сумма. Первая цифра — пять. Это была цена операции и четырёх дней стационара. Здесь могла бы быть реферальная ссылка банка. Мне вернулся хороший кэшбэк. Мы вышли. Я лёг на заднее сиденье Лады Гранты. За рулём был тесть. Дорога до дома заняла около получаса. Каждая кочка отзывалась во всём теле. Меня трясло, но я был готов. Я смотрел в окно и понимал: я дома.

ГЛАВА 19. ПЕРВЫЕ ШАГИ И НОЧНОЙ ПОБЕГ На следующий день мне разрешили вставать. Не резко, не геройски — потихоньку. Сначала присесть, потом постоять, потом сделать пару шагов. Всё это выглядело смешно и одновременно серьёзно, как первые шаги ребёнка, только без восторженных аплодисментов. Самая большая рана была там, где раньше была задница. И именно её я боялся больше всего. Любое неловкое движение отзывалось тянущим ощущением, которое заставляло сразу замереть и прислушаться к телу. Я учился вставать с койки так, чтобы не травмировать заднюю часть. Поднимался боком, опираясь на руки, как старик, хотя внутри чувствовал себя всё тем же собой. Вечером персонал начал расходиться. Свет в коридорах приглушили. Наступила та самая больничная тишина, в которой слышно, как кто-то кашляет за стеной и как скрипят колёса каталок вдалеке. И тут меня накрыло одно желание. Курить. Желание было не просто сильным — навязчивым. Как будто мозг решил, что сигарета сейчас — это последний якорь нормальности. Последний ритуал из прежней жизни. У меня с собой было несколько сигарет. Я понимал, что это глупо. Понимал, что нельзя. Понимал, что «вредит вашему здоровью». Но понимание и желание — разные вещи. Я медленно, почти как зомби, вышел из палаты. В одной руке у меня был шланг с пакетом, куда стекала кровь. В другой — стойка с аппаратом, который дозировал обезболивающее через эпидуралку. Картина была та ещё. Я доковылял до стойки ресепшена, где дежурила ночная медсестра. — А где у вас курят? — спросил я, стараясь выглядеть максимально невинно. Она посмотрела на меня как на сумасшедшего: — У нас не курят. — Понял, — ответил я. — Прогуляюсь. И пошуршал дальше. Я начал думать логически. Ну не может быть, чтобы врачи не курили. Просто не может. Где-то они это делают. Я приоткрыл дверь, отделяющую отделение от коридора с лифтами, и сразу почувствовал слабый, но до боли знакомый запах. Пройдя ещё несколько метров, я открыл дверь на лестницу. Туда, как оказалось, никто не ходит. Все пользуются лифтом. А вот курят — да. Между пролётами я обнаружил следы коллег по вредной привычке. Пепел. Бычки. Улики. Первая затяжка была как удар. Голова закружилась моментально. Ноги стали ещё более ватными, чем были. Я понял, что, в любой момент могу просто упасть. Но я кайфанул. Очень глупо. Очень вредно. Очень по-человечески. Курение вредит вашему здоровью, — подумал я и затушил сигарету. Возвращался в палату медленно, осторожно, с чувством выполненного долга и лёгким стыдом. Но в тот момент мне было плевать. Я сделал ещё один шаг обратно к жизни. Пусть и странный.