Отношения на грани.

Лампочка в коридоре перегорела в среду, и Нина достала из кладовки стремянку. Краска на ступеньках облупилась, на верхней белела наклейка с ценой, которую она не отодрала двадцать лет назад: двенадцать рублей пятьдесят копеек. Виктор сидел в комнате перед телевизором. — Свет не включай, — сказал он, не оборачиваясь. — Я смотрю. — Я не включаю. Я меняю. Она поднялась на две ступеньки и взялась за плафон. Плафон был пыльный. Нина подумала, что его надо помыть, и что моет она его всегда сама, и что за двадцать лет Виктор ни разу не спросил, как у неё это получается...

В восемь сорок я сидел в машине на парковке у торгового центра. В костюме, при галстуке, с пропуском на синем шнурке. Минус четыре, печка гудела, радио обещало пробки на кольцевой. Жена позвонила в восемь сорок пять...

Жестянка из-под чая «Бодрость» стояла на подоконнике двадцать шесть лет. Туда я складывал квитанции: квартира, свет, телефон, домофон, страховка. Всё, за что платил. Люда знала, что жестянку трогать нельзя...

Я привёз матери лекарства в среду. Она сидела на кухне и чистила картошку, хотя картошку ей нельзя, но она всё равно чистила: руки привыкли. — Продала дачу, — сказала она, не поднимая головы. Я поставил пакет на стол...

В среду Алексей положил вилку и сказал: «Ты будешь напоминать мне об этом всю жизнь?». В тарелке остывала котлета, под блузкой висело кольцо на цепочке, а я не могла понять, о чём он. Вилка звякнула о край. Мы прожили вместе двадцать три года. Он пришёл на сорок минут позже обычного, я разогрела ужин и ждала, что он скажет про пробки. Он сел, съел половину котлеты и отодвинул тарелку. Я спросила, всё ли в порядке. Он посмотрел на меня так, будто я задала вопрос из протокола. — Ты опять? — сказал он...