За закрытой дверью || Ольга Орлова

— Ты думаешь, я идиот, Катя? — мой голос сорвался на какой-то хриплый полушепот, когда я швырнул на наш кухонный стол из карельской березы ее второй телефон. Тот самый, «запасной», который я нашел в пыльном углу под бархатной подкладкой ее старого чемодана. — Ты думала, я в этой своей «беличьей колесе» между Москва-Сити и стройплощадками в Новой Москве совсем нюх потерял? Катя замерла. Она стояла у окна, подсвеченная холодным неоном январской Москвы, падавшей на ее тонкие плечи через панорамное остекление нашей квартиры на тридцать втором этаже...

— Ты думал, я не замечу? — голос дрожал, как у провода, обнажённого метелью. — Ты думал, я поверю, что она одна? Я сидел на краю кухонного стула, пальцы впивались в грань столешницы — белый ламинат, поцарапанный ножом для масла, что мы купили в «Ашане» на Белореченской ещё при переезде. Три года назад. Точно — три. Потому что Лена тогда была беременна, и мы думали, что везёт больше некуда. А теперь — этот вопрос. Этот голос. Не её. Другой женщины. Сестры Лены. Ани. — Я не понимаю, о чём ты, — выдавил я, хотя понимал...

— Ты мне веришь?.. — голос Лены дрожал, как нитка, натянутая между двумя пальцами. Она стояла у окна, спиной ко мне, в том самом сером кашемировом халате, что я привёз ей из Питера два года назад. Руки — в карманах, плечи — втянуты, будто пыталась спрятаться даже от собственного дыхания. — Я всё объясню. Просто… дай мне шанс. Я сидел на краю дивана в гостиной, сжимая в ладони холодный край керамической кружки. Чай внутри уже давно стал тёплой водой с горьковатым привкусом каркаде. На столе — разбросанные...

— Ты думаешь, я не вижу? — голос у меня сорвался в хрипотцу, будто я три дня кричал в пустыне, а не молчал последние шесть месяцев. — Ты думаешь, что я слепой? Глухой? Тупой? Она стояла у окна, спиной ко мне, в том самом платье — бордовом, с глубоким вырезом и тонкими бретельками, которое я впервые увидел две недели назад на фото в её телефоне. Телефоне, который лежал на подоконнике, рядом с чашкой из фарфора «Леонардо», подаренной нам на десятилетие свадьбы. Та чашка, в которую она всё ещё наливала утром кофе, будто ничего не случилось...

— Ты знал, что у нас в холодильнике стоит бутылка шампанского? — сказала она, стоя у плиты в моей, нашей, нашей кухне, и помешивала что-то в сковороде, будто это был обычный день. Обычный вечер после моего возвращения с вахты. Будто я не уезжал на два месяца, не спал по ночам от мыслей о ней, не копил каждую копейку, чтобы закрыть этот проклятый ипотечный долг, не мечтал о том, как она обнимет меня в дверях — с ароматом шампуня, с теплом, с правдой. — Шампанского? — переспросил я, снял куртку, почувствовал подмышками липкость — не от жары, а от внутреннего трепета...

— Ты хоть понимаешь, что натворила? — мой голос дрожал, как старая струна на гитаре, которую давно пора заменить. Я стоял посреди нашей гостиной — той самой, где мы первый раз целовались, стесняясь, пряча руки в карманы, будто боялись, что прикосновение сожжёт нас заживо. Теперь здесь пахло не цветами, которые она любила расставлять по вазочкам, а чем-то горьким, чужим. Жасмином? Нет. Не жасмин. Ароматом, что не принадлежал нашему дому. Чужим. Незнакомым. И от этого — мутно. Она сидела на диване...

— Ты опять поздно. Голос у неё стал таким… плоским. Как будто вытерли пыль с мебели, но забыли, что под ней — трещины. Я снял куртку. В прихожей пахло лимонным воском и чем-то ещё — кисло-сладким, будто переспелый персик, оставленный на батарее. Её новый аромат. Тот, что она начала носить три недели назад. Не спросила, нравится ли мне. Я и не спрашивал. Думал, это просто мода. А мода — она как майка на изнанку: не понимаешь, зачем, но молчишь, чтобы не выглядеть старым. — Да, работа, — буркнул я, бросая рюкзак на табуретку...

— Ты опять пришёл пьяный?! Голос Лены резал, как лезвие по стеклу. Она стояла в дверях кухни, в том самом шёлковом халате цвета засохшей крови, что я подарил ей на день рождения два года назад. Халат шуршал, будто он что-то скрывал. Или кого-то. — Я не пьян, — сказал я, снимая пальто. Оно провоняло потом, сигаретным дымом и запахом метро в час пик. Виски, конечно, выпил. Пару глотков в баре у «Чистых прудов», пока ждал такси. Но не пьян. Просто… устал. Как всегда. — Ты воняешь, как будто спал в мусорном баке...

— Ты знал? — спрашиваю я, держа в руке чашку кофе, которая вдруг стала чересчур горячей. — Или всё это… всё это время ты делала вид? Она сидит на краю кровати — нашей кровати, — всё ещё в том самом халате с выцветшими маками, который я привёз ей из Сочи на нашу десятую годовщину. Халат висит на ней, как пустой мешок, и я мысленно отмечаю, как остро выступают ключицы, как подрагивает левый глаз — тик, который она отхватила в прошлом году от бессонницы. Тогда я думал: от работы, от переживаний за сына...

— Ты знал? — голос у неё дрогнул, как старая нить на швейной машинке. Она стояла у окна, спиной ко мне, в том самом кремовом халате, что я привёз из командировки в Минске три года назад. На левом рукаве — пятно от кофе, которое она так и не отстирала. Вспомнилось, как я тогда, в гостинице «Южная», выбирал между этим халатом и шёлковым пледом, думая: «Наташа любит уют, а не роскошь». — Знал ли я, что ты спишь с Кирсановым? — спросил я, не повышая тона. Голос вышел спокойный — слишком спокойный для человека, чья жизнь только что рассыпалась, как стеклянный шар в руках пьяного...

— Ты знал?! — её голос дрожал, будто лёд под тяжестью шага, готовый лопнуть в любую секунду. Но не от страха. Нет. От гнева. От обиды. От… вины? Я стоял в дверях кухни, сжимая в руке чашку кофе, которую только что налил. Кофе уже остывал. Как и всё между нами. — Знал… или нет — не важно, — ответил я. Голос вышел ровный, почти спокойный. Но внутри — пожар. Огонь, который не жжёт, а гложет. Медленно. Надёжно. Уверенно превращает всё в пепел. Она сидела за столом, в том самом старом халате с выцветшими цветами, который я когда-то купил ей в подарок на годовщину...

— Ты думаешь, я не заметил?.. Голос дрогнул, сорвался на хрипоту — будто я пытался выдавить из горла не слова, а гвозди. Она стояла у окна, спиной ко мне, в том самом сером свитере, что я подарил ей на день рождения три года назад. В руках — чашка кофе. Не наша чашка. Не из «Москва-Париж», где мы покупали сервиз в первые месяцы брака. Нет. Эта — глянцевая, с тонкой золотой каймой, и на дне — следы чужой помады. Вкус. Не вкуса, а предательства. — Заметил что? — Она не обернулась. Голос ровный. Слишком ровный...