Афонские рассказы.

Монах Афанасий (Коттис) – родной брат преподобного Иосифа Исихаста. Входил в братство Старца, окончил свой земной путь в монастыре Филофей. Точные даты его рождения и смерти неизвестны. Из книги архимандрита Ефрема (Мораитиса) «Моя жизнь со старцем Иосифом» о монахе Афанасии (Коттисе): «У нас на Святой Горе не было молока. Если нам вдруг перепадала банка сгущенного молока, то, открыв её, мы разбавляли его водой — и это был для нас пир. Хотя оно напоминало молоко только цветом. Вообще, настоящее молоко тогда достать было трудно, потому что всех овец попрятали от партизан (* имеются в виду партизаны-коммунисты, когда в Греции шла гражданская война). Однажды мы услышали, что стадо овец оказалось неподалеку от полицейского поста у монастыря святого Павла, на высоте тысячи метров. И Старец сказал: — Отец Афанасий, сходи-ка принеси нам немного молока. Мы его вскипятим, покрошим туда хлеб и сделаем тюрю, как в нашем детстве. — Схожу, Старче. — Бери бидон, деньги, и завтра мы не будем готовить. Дождемся молока, сделаем тюрю, возьмем ложки и поедим все вместе. Отправился бедный отец Афанасий. Но разве он мог вернуться вовремя? Сколько летал ворон, пока не вернулся к Ною с вестью о том, что прекратился потоп, столько ходил и отец Афанасий. Едва он дошел до перевала, как его захватили помыслы. И он сказал себе: «Что я только с одним молоком вернусь? Схожу-ка я и принесу заодно помидоров из Каракалла». Но чтобы попасть в Каракалл, нужно перебраться через перевал: это четыре-пять часов пути. Взял он в Каракалле помидоры и узнал, что в Моноксилите сбор винограда. «Схожу-ка я теперь туда. Но зачем я туда потащу помидоры?» — подумал он. Моноксилит от Каракалла — в десяти часах ходьбы. Положил он помидоры в бидон и спрятал его в ветвях дерева, чтобы взять на обратном пути. Отправился за виноградом, а теперь пошел за молоком. Собрал он там виноград, вернулся за помидорами, а они уже переспели, потекли. Страшный человек отец Афанасий! Оставил он виноград в Дафни и пошёл опять в Каракалл: это ещё десять часов ходьбы. Тем временем Старец высматривал, по какой тропинке он вернется. Не видать. Старец сказал: — Пропал отец Афанасий. Он так просто теперь не вернется. Его, видно, победили помыслы о помидорах и винограде. Что будем делать? Не пить нам молока. Малой, не сходить ли тебе? — Схожу, Старче, буди благословенно. — Тогда слушай. Бдение сделаем чуть короче, ты ляжешь спать в шесть, а я тебя разбужу. Я спать не буду. Я тебя подниму в восемь, плюс три часа пути — итого одиннадцать (* на Афоне сохраняется употребление византийского времени, т. е. «в шесть часов» значит «через шесть часов после захода солнца»). Я должен был пройти мимо скита святой Анны, Нового Скита, монастыря святого Павла и затем подняться наверх, на высоту тысячи метров. Проснуться нужно было ночью. Итак, я совершил бдение, исполнил правило и услышал, как Старец мне сказал: — Ложись, дитя, спать, я тебя подниму. Во сне я видел, как на меня напали бесы, чтобы я не пошел и не исполнил послушания. Но я им ответил: — Ничего у вас не выйдет, бесы. Старец меня разбудил без четверти восемь. Я сразу вскочил. — Буди благословенно, отче, я иду. Я не сказал Старцу про бесовское нападение, чтобы он не подумал, что я не хочу идти. Закинул торбу на спину, взял бидон для молока. — Бери и эту торбу, — сказал мне Старец. — Когда будешь проходить мимо святого Павла, наберешь в неё овощей. Придешь и с молоком, и с овощами. У нас ничего своего из еды не было, потому что, кроме кустарника, ничего на камнях не росло. — Давай, птенчик мой, принеси-ка нам чуток овощей. — Буди благословенно, Старче. Взял я бидон, деньги, торбы, получил благословение Старца, взял фонарик и отправился в путь. Я прошел мимо скита святой Анны, мимо Нового Скита, мимо монастыря святого Павла. Всё ещё была ночь. Начал подъём. Сбежались шакалы и стали кричать, как малые дети. Они услышали монастырские колокола и подняли вой. Я первый раз слышал, чтобы они так выли. Ночь, пустыня. Вокруг, казалось мне, волки. Я начал петь. Они выли свое, а я пел свое — и вышел у нас чудесный концерт. Я был один, с чётками

3. Седина и угли Народная мудрость зафиксировала это в поговорке: «Седина в бороду — бес в ребро». Она выстрадана реальными трагедиями. Казалось бы, возраст берет свое, страсти должны угаснуть естественным образом. Но вот человек достигает старости, и ему начинает казаться, что он обрел некую «святость» на основе одного лишь прожитого срока. Он смотрит на молодых, падающих, и не может скрыть презрения: «Как они могут?» Это роковой вопрос. Евангельский ответ на него суров: хочешь узнать, как они могут? Господь попустит, отнимет Свою удерживающую благодать — и ты узнаешь. Узнаешь на собственном опыте то, что казалось тебе невозможным. Поэтому и в семьдесят, и в восемьдесят лет люди впадают в такие дебри, в какие не впадали и в юности. Законы духовной жизни не имеют срока давности и не знают пенсионного возраста. Особенно остро это звучит сегодня, когда само понятие нормы размыто, а общество массово перестало считать супружескую измену и добрачное сожительство чем-то предосудительным. В такой среде устоять сложно. Но главная опасность для верующего даже не в общем падении нравов, а в собственной реакции на него. Стоит лишь проявить высокомерие, вынести приговор тем, кто «там, за стенами», — и ты уже в зоне риска. 4. Границы сострадания Есть, однако, важное исключение, которое нельзя обойти молчанием. Мы не вправе принуждать к молитве за обидчика тех, кому этим причинили невыносимую боль. Девушка, пережившая насилие, не может молиться за насильника без того, чтобы заново не пережить травму. Для нее эта молитва — не исцеление, а пытка, возвращение в тот самый момент. Мы можем лишь желать ей забвения, когда память перестанет терзать тело. То же касается мужа или жены, которых предали и бросили. Требовать от них немедленной молитвы за разрушителя их жизни — значит сыпать соль на кровоточащую рану. Бывают страдания, в которых прямой призыв к молитве за врага становится не подвигом, а насилием над израненной душой. Это та сфера, где действует милость, а не закон. Но если речь не о личной трагедии, а о нашем абстрактном отношении к чужому падению — здесь нужно быть предельно внимательными. Связь между превозношением и падением прямая и короткая. Некоторые духовные учителя оставили нам трезвейший завет: даже умирая в старости, даже видя, что тело уже немощно, — не превозносись. Потому что, как говорили древние, только упокоившись в гробу, можно будет сказать: «Всё, теперь я спокоен». До самого конца необходимо хранить трезвость и тот вид мужественного смирения, которое одно способно уберечь от спотыкания на самом финише дистанции. Священник Павел Островский

Двуединство греха: блуд и высокомерие 1. Память тела За двадцать веков существования христианства накоплен колоссальный опыт внутренней борьбы. Миллионы людей прошли этим путем, и на основании их опыта — порой трагического — выявились определенные духовные закономерности. Одна из них касается двух тяжелых недугов души, которые, при всем своем внешнем различии, связаны неразрывно, словно близнецы. Первый из них — блуд. В притче о блудном сыне мы видим человека, который взял то, что ему не полагалось, и расточил это, живя распутно. Апостол Павел дал точнейшее определение особенности этого греха: «Всякий грех, какой делает человек, есть вне тела, а блудник грешит против собственного тела». Это глубокая антропологическая истина. Возьмем, к примеру, страсть к алкоголю. Человек пил, страдал, но затем, пройдя через покаяние и годы трезвости, обнаруживает, что прямая физическая тяга ушла. Тело отпустило. С блудным грехом иначе. Если человек впустил эту страсть в сердце и реализовал ее, пройдет десять, двадцать лет — а тело будет помнить. Эта память вписана в плоть на каком-то фундаментальном уровне. Именно поэтому люди, оскверненные насильно, без собственной воли, носят в себе эту боль как незаживающую рану. Они не совершали вольного греха, но повреждение тела состоялось, и последствия остаются. Ветхозаветное законодательство с его суровой конкретикой говорит об этом прямо: если мужчина изнасиловал девушку — она считается чистой, а насильник подлежит смерти. Однако «считать ее чистой» не означает отменить страдание. Те же, кто допустил падение добровольно, должны смиренно нести последствия внутри своего естества. И здесь русский язык дает нам удивительно точный образ. Вступая в брак, хранившие целомудрие могут сказать друг другу: «ты мой единственный», «ты моя несравненная». Это не просто поэзия. Если принцип единственности был нарушен до брака, сознание невольно включает механизм сравнения. Ты не первый, ты не первая — и ты не единственный. Можно сравнить с тем, что было прежде. Если же прошлое насчитывает десятки или сотни связей, то брак превращается в сопоставление с бесконечным списком. Человек становится очередным номером, а супруги лишаются той уникальной близости, где никакое «сравнение» просто невозможно. И с этим грузом памяти им предстоит жить. Блудный сын возвращается к Отцу со словами: «Я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном; прими меня в число наемников». Отец принимает его обратно как дитя, но даже в притче видно: человек, переживший такое крушение, остается травмированным. Возвращение возможно, но шрамы остаются. 2. Брат-близнец Какой же грех идет рука об руку с этой телесной страстью, будучи словно ее тенью? Это гордость. Точнее, ее конкретное проявление — высокомерие. На первый взгляд, связи нет. Блуд — это грубая похоть плоти, высокомерие — движение духа. Что между ними общего? Связь проста и механистична в своей неумолимости. Представьте человека, который видит падение другого. Особенно если это грех, заметный по лицу, искажающий черты, — а блудная страсть зачастую оставляет такую печать. И вот этот сторонний наблюдатель начинает осуждать. Он не молится за падшего, не сострадает его попыткам выбраться. Он превозносится. Он чувствует себя чистым. Срабатывает принцип, выведенный поколениями подвижников: осуждение блудника есть самый короткий путь к тому, чтобы самому оказаться в той же яме. «Думаешь ли ты, человек, что избежишь суда Божия, осуждая делающих такие дела?» — предупреждал апостол Павел. Святоотеческий опыт фиксирует тысячи случаев, похожих друг на друга как под копирку: человек с презрением говорит о падении другого — и спустя некоторое время впадает в то же самое, часто в еще более грубой форме. Почему так происходит? Потому что гордым Бог противится. Желание испытать на себе всю ярость блудного беса — не метафора, а почти закономерность для того, кто позволил себе превозноситься над кающимся грешником.

ПОСОХ ПАТРИАРХА ПАВЛА Тень матери Маму патриарха Павла звали Анна. После смерти мужа она вышла замуж ещё раз, а мальчиков Гойко и Душана воспитывала тётя Сенка, что по–сербски значит «тень». Годы проходили, и мальчик Гойко, ставший уже монахом Павлом, думал, что тётя Сенка и есть его мама. – Тень матери, – громко сказал он однажды. – Нет… Точнее, Тень Божьей Матери. Каждая мать – тень Божьей Матери. Тётин Закон Божий Когда у маленького Гойко Стойчевича умер отец, а мать вышла замуж второй раз, осталась у него только тётя. Она его воспитывала и заботилась о нём. Однажды заметила тётя, что мальчик уединился и задумался, и спросила, что его беспокоит. – У кого-то есть мама, у кого-то есть папа, у кого-то – и папа, и мама, а у меня нет ни папы, ни мамы. – У тебя есть Господь Бог, – сказала тётя. – А у тебя есть Бог? – У каждого есть Бог настолько, насколько он ему нужен. И если у тебя кого-то нет, – Бог вместо него… Для кого-то Бог – отец, для кого-то – муж, для кого-то – брат… Он никогда не умрёт и никогда тебя не оставит. Все стареют, а Бог не стареет… Он присматривает за тобой и бережёт тебя… Однажды в саду погнались за маленьким Гойко большие собаки… Он вспомнил, что ему сейчас только Бог может помочь, потому что никого больше поблизости не было. И в тот же миг одна яблоня опустила свою ветку, или это сам Гойко вдруг так вырос, что смог дотянуться до ветки, а с этой ветки забраться ещё выше. Собаки постояли да убежали… Тут и тётя пришла. Потому что Бог всегда показывает дорогу хорошим людям… – Вот видишь, милый мой Гоичка! И когда тёти поблизости нет, – Боженька рядом! Змея Маленький Гойко как–то раз увидел в траве змею. Среди добрых цветов извивались её недобрые узоры. Замахнулся он прутиком, а потом передумал и дал змее уползти в кусты. «И тебя ведь тоже Бог создал», – подумал он. (Так однажды сказала тётя мышке, когда прогнала её из сундука с мукой). С тех пор прошло много лет. Однажды прибежали к владыке Павлу перепуганные люди сказать о том, что пастуха из косовского села Джурджева ужалила змея, и позвали его помолиться за него. Владыка поспешил на помощь. Он посмотрел рану: рука посинела и вспухла, лицо отекло, а сам больной лежал весь в жару. Владыка перекрестился и прошептал: – Если это была та змея, которую я однажды отпустил, Господи, пусть и болезнь сейчас отпустит этого человека. И дал больному выпить воды. (Нет на свете воды лучше, чем вода из Косово). Болезнь отступила. Больной улыбнулся и перекрестился. Жар спал. Солдат Гойко Когда Гойко служил в Заечаре[1], разразилась в том краю страшная болезнь. Горожанам об этом нельзя было знать – военная тайна. В больницу попросили прислать солдата, который бы помогал врачам, но предупредили, что он тоже может заразиться и серьёзно заболеть. Начальство отправило Гойко: – Этот всё время Богу молится, пусть он и помогает, – сказал командир. – Он такой, что его и болезнь не возьмёт, – добавил заместитель командира. Ночью, чтобы никто не видел, из больницы выносили мёртвых и хоронили их в лесу. Гойко ухаживал за больными, кормил их и окружал заботой. Неграмотных учил молиться и креститься: – Сначала руки вымой, потом перекрестись. Креститься надо чистыми руками и с чистым сердцем. Его спрашивали, боится ли он болезни. – Боюсь, но и Бога тоже боюсь: не поступить бы несправедливо с больными, и страдальцами, и их близкими… Поэтому я каждое утро молюсь – сначала за них, а потом уже за себя: болеют–то они, а не я. Когда эпидемия прошла, и Гойко вернулся в воинскую часть, его командир доложил высшему командованию: «Спасла нас молитва солдата Стойчевича. Видно исправно молился». Вуйанский крест Ласковое солнце освещало купол монастыря Вуйан и голову Гойка Стойчевича. Он выздоравливал после тяжёлой болезни, а солнце его лечило и нежно согревало. Чтобы подольше остаться под солнышком и его тёплым взглядом, взял Гойко полено и ножик и стал дерево обтёсывать. Думал он, что бы ему выстрогать? Из дерева что ни сделаешь – всё хорошо: и тросточка, и свирель, и игрушка. Но лучше всего сделать что–нибудь и красивое, и полезное. Раньше он никогда ни