Изнанка родства - Семейные рассказы

— Прекрати сейчас же это безобразие, кому говорю, хулиган несчастный! — мысленно прорепетировала Антонина Павловна, тяжело опираясь на массивную трость с потемневшей латунной ручкой в виде головы льва. Она стояла у приоткрытого окна своей квартиры на втором этаже и с нарастающим раздражением смотрела сквозь пыльную листву старого тополя. Там, в самом дальнем и глухом углу двора, у облупленной стены заброшенного кирпичного гаража, топталась нескладная фигура её внука. Денис, как обычно, натянул на...

— Давай-ка, милок, чайку попьём, а беды твои до утра подождут! Ты не смотри, что я тут со своими узлами расселась, сейчас всё уберём, в тесноте, да не в обиде, — звонкий, совершенно не старческий голос разорвал душную тишину полутёмного купе. Илья вздрогнул и медленно поднял тяжёлый взгляд. Он сидел на нижней полке, ссутулившись, намертво вцепившись побелевшими пальцами в ручку дорогого кожаного портфеля, словно тот был спасательным кругом. Внутри портфеля лежала аккуратная папка с документами о разделе имущества и проект заявления о банкротстве...

«Пап, ну почему ты опять сбрасываешь? Ты же обещал прийти на мои соревнования, я ведь ждал…» — голос в телефонной трубке дрожал от слёз, срываясь на обиженный, совсем ещё детский шёпот. Матвей Ильич замер. В его тихой квартире, где единственным постоянным звуком уже много лет было мерное тиканье старых настенных часов в резном дубовом футляре, этот внезапный звонок прозвучал как нечто совершенно инородное. За окном лил густой осенний дождь, крупные капли с глухим стуком барабанили по жестяному карнизу, а по стёклам текли извилистые ручейки, искажая свет уличных фонарей...

«Сносите тут всё, оставлять нечего, дом старый, участок запущенный, продаём только землю, — решительно и даже немного резковато произнесла в телефонную трубку Полина, выруливая на ухабистую грунтовку, ведущую к садовому товариществу. — Да, Константин, я понимаю, что весна — самое время для продажи дач. Именно поэтому я сейчас туда еду. Выброшу лишний хлам, соберу документы, сделаю фотографии. Завтра можете выставлять объявление. Нет, я не передумаю. Всего доброго». Полина отбросила телефон на соседнее сиденье кроссовера и тяжело выдохнула...

«Всё, я отменяю встречу, гори оно синим пламенем!» — Полина почти прокричала эти слова в холодную трубку смартфона, не обращая внимания на хлещущий в лицо ледяной ноябрьский ветер и удивлённые взгляды редких прохожих, спешащих укрыться под зонтами. Она резким, дёрганым движением сбросила звонок, едва не выронив дорогой аппарат в блестящую от дождя лужу, и судорожно выдохнула, чувствуя, как мелко дрожат пальцы в тонких итальянских кожаных перчатках. Экран телефона продолжал безжалостно мигать десятками...

— Да чтоб тебя разорвало, белая напасть! Сыплет и сыплет, конца-краю не видать, словно кто перину на небесах распорол! — проворчал Степан Ильич, с трудом натягивая на узловатые, изуродованные артритом пальцы жёсткие брезентовые рукавицы. Раннее ноябрьское утро встретило его пронизывающим ветром и густым, мокрым снегом, который налипал на тяжёлые кирзовые сапоги и норовил забраться за воротник старой, выцветшей штормовки. Степан Ильич со вздохом опёрся на черенок широкой деревянной лопаты. Спина привычно...

— Да поставь ты уже эту коробку, ради всего святого, ты же видишь, что на ней маркером написано «Хрупкое. Кухня», а ты её на самые тяжелые чемоданы с инструментами взгромоздил! — голос Полины сорвался на предательский, тонкий писк, выдававший крайнюю степень нервного истощения. Она стояла посреди гостиной, заваленной картонными башнями, с растрёпанным пучком на макушке и перепачканными строительной пылью щеками. Джинсы, когда-то сидевшие идеально, теперь казались мешковатыми — последние недели перед переездом они питались одними бутербродами и нервами...

«Куда ты вечно торопишься, не на пожар же!» — проворчал Михаил, сердито звякнув чайной ложечкой о край своей любимой кружки. Кружка эта, с чуть отбитым краем и выцветшей надписью, давно раздражала Антонину, но выбросить её муж категорически не давал. Он вообще в последнее время ничего не давал менять, словно законсервировав их жизнь в густом, тягучем сиропе многолетней привычки. Антонина ничего не ответила. Она лишь тяжело вздохнула, поправила на груди очки для чтения, висящие на тонкой серебристой цепочке, и молча принялась собирать крошки со стола влажной тряпкой...

— Ты, главное, краешки страниц аккуратненько переворачивай, милок, они ведь тоже живые, всё-всё чувствуют, и если их обижать, могут замолчать навсегда. Не слюнявь пальчик-то, бумага этого ох как не любит, она от этого болеет и желтеет, — Антонина Васильевна поправила сползающие на переносицу очки в тонкой, местами уже изрядно потёртой роговой оправе и ласково, с затаённой щемящей нежностью улыбнулась вихрастому мальчишке. Мальчуган лет восьми, шмыгнув носом, серьёзно кивнул. Он обеими руками, словно...

— Сколько, говорите, за этот металлический кирпич? — Илья покрутил в руках тяжёлую, приятно холодящую ладонь камеру, старательно скрывая за напускным равнодушием внезапно вспыхнувший интерес. — Аппарат-то рабочий, только плёнку заело, бери, милок, не пожалеешь! Отдам за бесценок, всё равно пылится без дела, — продавец, сухонький старичок в выцветшей штормовке, ласково погладил потёртый кожаный кофр. — Это ведь вещь с душой, не то что нынешние стекляшки пластиковые. Он ещё послужит, вот помяни моё слово...

«Вот ключики, сударушка. Ты живи, не тужи. Соседи у нас смирные, всё больше старики да семьи тихие. Двор зелёный, по утрам только птицы поют, так что никто твоему творчеству не помешает, пиши свои ноты на здоровье», — пожилая, по-домашнему уютная хозяйка квартиры, Клавдия Ильинична, смахнула невидимую пылинку с плюшевого дивана и тепло улыбнулась. Вера лишь слабо кивнула в ответ, принимая из её пухлых, пахнущих сдобным тестом рук тяжёлую связку ключей. Как только за хозяйкой закрылась обитая дерматином дверь, Вера устало опустилась на табуретку в крошечной прихожей...

— И кому только в голову приходит отправлять бумажные письма в эпоху мессенджеров? — тихо пробормотал Илья, растерянно разглядывая странный прямоугольник из плотного, слегка шершавого картона, затесавшийся между глянцевыми рекламными буклетами доставок пиццы и пугающе безликими квитанциями за коммунальные услуги. Он стоял в гулком, отделанном холодным керамогранитом холле своего гигантского жилого комплекса, который соседи между собой метко прозвали «человейником». Двадцать пять этажей, тысяча квартир,...