Не читай после заката

Тимофей услышал удар, когда поднимался из оркестровой ямы. Не звон металла и не треск доски. Глухой толчок прошёл по коридору, потом второй, почти такой же, и где-то за дверью бывшего декорационного цеха покатилось что-то мелкое. Он открыл дверь и остановился на пороге. Три фанерных ящика, которые монтировщики полчаса назад составили у дальней стены, теперь стояли поперёк комнаты. Один перекрывал проход к стеллажу. Второй упирался углом в батарею. Третий развернуло торцом к двери. На полу остались короткие борозды, но следов обуви рядом не было...

Сергей проезжал этот участок почти каждый день и потому заметил остановку сразу. Вчера между сосновой посадкой и старым карьером стоял только ржавый щит с рекламой кровли. Теперь там была бетонная будка с выцветшей синей полосой, а над ней висела табличка: "РЯБИНОВКА". У остановки подняла руку женщина в светлом плаще. На вид ей было лет двадцать восемь. Волосы собраны на затылке, в руках коричневая сумка с короткими ручками. Сергей сбросил скорость, хотя заказ в приложении не появлялся. Он обычно не брал людей с дороги...

Когда старый приемник назвал вторую группу цифр, Андрей Лапин перестал писать. Карандаш остался над раскрытой тетрадью, а мужской голос из динамика спокойно повторил координаты еще раз. Пятьдесят восемь, семнадцать, сорок две. Сто четыре, ноль девять, одиннадцать. Андрей двенадцать лет работал егерем в этих местах. По цифрам он узнавал не только квартал, но и склон, старую просеку, ручей, где весной первым сходил лед. Эта точка лежала у самого края Тихого Ключа, возле дороги на заброшенную пасеку...

Письма из 1988 года отвечали на вопросы, заданные вчера Первое письмо я увидела во вторник утром, когда в библиотеку пришел Николай Макарович и положил на мой стол пожелтевший конверт. - Посмотри дату, Ульяна. Штемпель читался без лупы: 17 августа 1988 года. Бумага была плотная, с серым клеевым краем, индекс напечатан старый. Адрес стоял нынешний, вплоть до номера дома Николая Макаровича, которого в восемьдесят восьмом еще не существовало. - Кто принес? - Почтальонка. Новая, что ли. Только форма у нее старая...

Лёня поймал голос в четверг, около одиннадцати вечера, когда мать уже спала за стенкой. Он крутил верньер старого Р-250, выцеливая дальние станции. Антенна - длинный провод от крыши сарая к берёзе за огородом - принимала хорошо, и в наушниках шуршала обычная каша из морзянки, чужих переговоров и помех. Лёня записывал частоты в тетрадку, когда сквозь шум продавился детский голос. Не писк, не обрывок чужой передачи. Мальчик лет семи-восьми, отчётливо и ровно. - Папа. Лёня замер. Карандаш ткнулся в бумагу и оставил жирную точку...