Не читай после заката

Егорыч выехал из Малых Сосен в половине шестого, когда небо над лесом уже загустело до цвета старого чугуна. Обычное дело. Октябрь, темнеет рано, до Вязовки двенадцать километров по грунтовке. Сорок лет он ездил этой дорогой, и буханка его почтового уазика помнила каждую яму, каждый корень, каждый крен на повороте у трёх берёз. Письма в сумке, хлеб для тёти Нюры, пенсия Ковалёвым. Обычный рейс. Он включил фары на подъезде к лесу и привычно качнул руль влево, обходя промоину, которая не высыхала даже в августе...

Артём снимал чужие лица двадцать лет и ни разу не сделал автопортрет. Не из суеверия. Просто не хотел видеть то, что видел в каждом клиенте, когда тот впервые смотрел на готовый снимок. Эту секунду растерянности. Я правда так выгляжу? В студии на Бауманской было три зеркала. Большое ростовое для клиентов, круглое в уборной и маленькое над раковиной, залепленное по краям стикерами с номерами телефонов. Артём проходил мимо них, не задерживаясь. Привычка. Профессиональная, как он себе объяснял. В тот вечер он задержался...

Турбаза Перевальная. Сводка инструктора Зуева И. П. за 9 августа. Смена принята в 06:00. Температура плюс одиннадцать. Ветер северо-западный, порывами до восьми. Видимость на перевале с утра неограниченная. Группа четыре человека. Заявка от третьего августа, маршрут кольцевой, категория единица. Старший группы Ломов Д. А., тридцать восемь лет, опыт горный, достаточный. С ним жена Ломова Е. В., тридцать четыре года. Супруги Нечаевы, оба по сорок одному. Выход на маршрут в 08:15, я сопровождающий до перевальной точки...

Марина приезжала к матери раз в две недели, всегда по субботам, всегда с одним и тем же пакетом продуктов, которые мать потом не трогала. В этот раз мать не позвонила ни в четверг, ни в пятницу. За четыре года, что отец умер и мать осталась одна в трёхкомнатной квартире на Юбилейной, такого не было ни разу. Она позвонила в дверь. Долго. Потом достала свой ключ. В квартире было тепло, даже слишком, и пахло чем-то сытным, мясным, будто только что сняли с плиты кастрюлю борща. Мать сидела в кресле у окна, укрытая клетчатым пледом, который Марина никогда у неё не видела...

Я вам так скажу. Деревья, они ведь тоже живые. Дышат, тянутся, пьют воду из земли. Только одни пьют воду, а другие пьют не воду. Ветла на отшибе Сосновки стояла, сколько я себя помню. И сколько мать моя себя помнила. И сколько бабка мою мать помнила. Огромная, раскидистая, с корой тёмной, будто мокрой, хотя дождя не было неделю. Крона у неё была такая густая, что под ней в самый яркий полдень лежала тень плотная, как вода в омуте. Птицы на нём не сидели. Ни разу. Ни воробей, ни ворона, ни даже сорока, которой всё равно где трещать...