NAVOYAN

Первое стихотворение Стихи всегда были во мне. Они звучали где-то внутри и часто вырывались наружу — рифмой, сказанной вслух, образом, найденным на ходу. Но я никогда не считал себя поэтом, а потому и не записывал. Не придавал значения. Думал, это просто слова, просто способ дышать. Но иногда боль и любовь сплетаются в такой тугой узел, что развязать его можно только стихом. И тогда я впервые остановился и записал. Так появилось это стихотворение. Оно не просто о том, во что мы превратили любовь. Оно о том, как мы оправдываем этот хаос. Называем его свободой. Прикрываем им насилие, похоть и эгоизм. Стих стал моей первой попыткой сказать правду. Не только о самой любви, но и о том, как легко мы даём ей ложные имена. Искажение любви Любовь прекрасна и ужасна — От лирики до мертвеца, От святой мольбы до похоти и празднества, От веры до жалости и лени. Любовь, как правда, — Она у каждого своя. И в этом вся любви трагедия, Что вмиг она из тёплых чувств, Перебираясь сквозь объятья, Раскрывая сущность бытия, Открыта может быть кровавой, В слезах, банально гневу отдана. Борьба добра и зла — Вот что таит в себе она, Переливаясь яркой краской, Человечеству одарена. Любовь, как правда, — Она у каждого своя. Но истина — вот что важнее, Так как она для всех одна… NAVOYAN.

Трезвость духа Мир вокруг штормит. Информационный шум, чужие ожидания, страх перед будущим, боль от прошлого. Всё это способно раскачать даже самую крепкую лодку. И я не раз терял равновесие. Срывался в истерику, в гнев, в отчаяние. Мне казалось, что единственный способ выжить — это стать бесчувственным. Перестать реагировать. Окаменеть. Но окаменеть — значит умереть заживо. Я долго искал то, что помогло бы мне оставаться устойчивым в этом шторме. Я перебирал философии, учения, советы. И постепенно, через боль, через ошибки, через молитву, я начал нащупывать то, что сейчас называю «Трезвость духа». Это не бесстрастие стоика и не равнодушие циника. Это способность видеть реальность такой, какая она есть, без иллюзий, но при этом сохранять в сердце любовь. Трезвость духа начинается с очень простой мысли. Но с самого трудного действия. С разделения. Есть то, на что я могу влиять, и есть то, что мне неподвластно. Погода за окном, курс валют, мнение соседа, прошлое — всё это не в моей власти. Тратить на это свои силы, злиться, переживать — значит добровольно отдавать свою энергию в пустоту. Это не смирение, это трезвый расчёт взрослого человека, который отвечает за свой внутренний огонь. А есть то, что зависит только от меня. Мои мысли, мои слова, мои поступки. Мой выбор — поддаться гневу или сделать паузу. Обидеться или попытаться понять. Опустить руки или продолжать строить свой Храм. Принять то, что я не могу изменить, и мужество изменить то, что могу, — вот единственная формула внутренней свободы, которую я знаю. Принятие не означает одобрение. Принимать — не значит соглашаться с несправедливостью. Принимать — значит перестать биться головой о стену, которую ты не можешь разрушить, чтобы найти дверь. Я не сразу пришёл к этому. Я протестовал, бунтовал, проклинал. Но когда я понял, что принятие — это не слабость, а самая трудная и самая честная форма мужества, моя жизнь начала меняться. Я перестал бояться будущего, потому что понял: единственное, чем я могу управлять, — это мой выбор прямо сейчас. Трезвость духа — это не дар, который даётся однажды. Это навык, который я тренирую каждый день и каждую секунду. Я смотрю на мир открытыми глазами, не прячась от боли. Я чувствую её, но не позволяю ей захлестнуть меня. Я слышу внутреннюю тишину, в которой звучит голос Бога. И в этой тишине рождается не холодное спокойствие, а тихая, несокрушимая сила. Сила, которая не от мира сего. И она ведёт меня к Свету. NAVOYAN.

Свобода от времени Мир кричит: «Успей». Ты должен стать успешным до тридцати. Сделать капитал. Построить дом. Родить наследника. И если ты не вписался в этот график — всё, ты опоздал. Твой поезд ушёл, а ты остался стоять на перроне с чувством, что жизнь не удалась. Я знаю этот голос. Я слышал его много лет. Он нашептывал мне, что я уже проиграл, потому что не снимаю кино. Потому что потерял годы. Потому что другие уже далеко впереди, а я всё ещё ищу себя. Вокруг все куда-то неслись. Кто-то в тридцать уже сидел в кресле директора, а кто-то снял свой первый фильм в двадцать пять и заслужил мировое признание. А меня просто прижала к земле бытовая необходимость. Нужно было работать, чтобы решать самые простые задачи. Я менял одну работу за другой — от самых простых до самых сложных. И везде, куда бы я ни приходил, я не просто выполнял обязанности. Я вникал в саму суть дела, разбирался в структуре до мельчайших деталей, учился всему с нуля и довольно быстро становился в новой сфере как рыба в воде. Но я никогда не держался за этот рост и не строил карьеру. Потому что всегда знал: моя центральная ось в другом. Моё призвание — кино. Я впитывал всё, что давала мне жизнь. Я проводил дни бок о бок с разными людьми — с теми, кто создавал революционные проекты, строил бизнес, влиял на целые отрасли. И с теми, кто ошибался, падал, боролся за существование. Я видел и амбиции, и трагедии. Я переживал всё это вместе с ними. Это и была самая настоящая школа жизни. Опыт, который я получал от людей, с которыми делил время и хлеб. Этот колоссальный опыт — он не про поражение. Он про подготовку. Я не знаю, когда начну снимать кино. Но я знаю, что должен каждый день класть кирпич в этот фундамент. Мне нужно было прожить всё это. Увидеть. Прочувствовать. Накопить не сценарные штампы, а опыт, от которого до сих пор сжимается сердце. И вот, неся в себе всё это, я наконец понял, откуда брался тот самый голос, что нашёптывал мне о провале. Я увидел его природу. Это был самый хитрый капкан объективации, о которой я писал. Миру удобно загонять нас в рамки, потому что загнанным человеком легче управлять. Нас превращают в функцию, у которой есть срок годности. Если ты не произвёл продукт вовремя — ты списан. Я отказался жить по этим часам. Свобода, которую я обрёл, — это свобода от диктата времени. Мы не товар, чтобы у нас был срок годности. Наш дух созревает в том ритме, который задан не календарём, а вечностью. Свой первый фильм я могу снять в сорок...или в пятьдесят...или в шестьдесят. И это не будет провалом. Я просто жду, когда плод созреет. Это не значит, что я бездействую. Я живу. Я пишу. Я думаю. Я молюсь. Я получаю опыт. Я строю свой Храм. Каждый день. Каждый час. Каждую секунду. Просто я перестал сверять свои часы с чужими. Моя единственная точка отсчёта теперь — внутренний свет, который становится только ярче. И если ты сейчас читаешь это и чувствуешь, что опоздал, — знай: это иллюзия. Твой Маяк ещё не погас. Твой Корабль ещё на плаву. А время — это всего лишь декорация. NAVOYAN.