Живая Сказка. Наталия Ершова

Жил да был на свете старец седой, по свету хаживал, песни пел да сказы сказывал. На гуслях играл да людям добрым помогал. Где словом, а где и делом. Как-то застала его ночь в дремучем лесу, назад далеко, спать в лесу опасно, зверя дикого много. Подумал- подумал, да и чего ему бояться?  Жизнь прожил хорошую, добрым словом люди его всегда радовали.  Жена его давно померла, а дети выросли, вот и бродил он по свету белому, мир смотрел да себя показывал. Так что и помереть не страшно будет. Двум смертям не бывать, а одной не миновать...

Всем салют, мои ночные совята и уставшие подруги! Признавайтесь, у кого тоже бывает, что ложишься в кровать, а в голове включается целый цирк с конями? Только не арена с клоунами, а трибуна с политическими обозревателями, которые друг друга перекрикивают. Вот и у меня недавно случился такой «сеанс черно-белого мазохизма» — посмотрела перед сном новости. Друзья мои, это был крах! Что я только ни делала, чтобы уснуть! Пила теплое молоко. Получила эффект бодрой коровы, которая переживает за экономическую ситуацию в стране...

Не потому, что чай особенный. А потому что я здесь. Я чувствую, как тепло оседает на нёбе, как пар рисует узоры над кружкой, как секунды замедляются до состояния «сейчас». И в этом «сейчас» помещается всё: утро, тишина, право просто быть. Раньше я пролистывала жизнь. Теперь я вижу, как голуби танцуют на асфальте — всерьёз, с поворотами, с дурацким важным видом. Замечаю капельки дождя на стекле — каждую как маленькую линзу, в которой отражается двор, небо, моё отражение. Это не магия. Это выбор. Выбор...

Рассказ. Каждый май, ровно в середине месяца, Сергей Иванович приходил в этот парк. Не из-за привычки — из-за обещания, данного тридцать лет назад. Тогда они сидели здесь вдвоём. Она — с книгой Ахматовой, он — с гитарой. Куст сирени был молодым, тонким, и его гроздья свисали почти до её плеч. «Запомни это место, — сказала она, зажав между страниц белую веточку. — Когда состаримся, встретимся здесь. В середине мая. Чтобы убедиться, что мы всё ещё умеем замирать». Он засмеялся тогда. Ему было двадцать пять, и старость казалась выдумкой поэтов...

Есть в этом безумии что-то родное. Ночная майская гроза. Когда просыпаешься не от будильника, а от того, что мир за окном решил устроить апокалипсис. Сначала — тишина. Такая, что слышно, как в ушах звенит. А потом небо разрывает дикий, животный страх. Вспышка — и на секунду всё становится белым, как простыня. Даже тени падают не туда, куда надо. Сердце ухает в пятки, и ты понимаешь: перед стихией ты всё ещё маленький и беспомощный. Гром бьёт так, что стёкла дрожат, и кажется, сейчас рухнет небо...