Анастасия Павлюкова

Он ругает меня за въевшийся в пальцы табак, он клянет меня, наливает мне кофе. Я беру в магазине сухое, дворами иду под дождем в его дом, под предлогом, что надо чуть-чуть отдохнуть и обсохнуть. Сажусь, руки скрещены, будто чего-то боюсь, по мне можно наверное, сверить время: Выхожу курить каждые тридцать минут, он стабилен: -Фу. Дымишь, бросай, это вредно. Я смотрю на него, как монашка тайком на мужчин, проходящих порою мимо: та же доля скромности [в первые полчаса], а потом я грешу неизбежно и неотвратимо...

Я не умею приходить в чужие сны, но я научилась приглашать в свои. Не плохо без тебя, но так тепло рядом. Кому нужны единороги в моей голове? Кому пригодится мое умение радоваться утреннему солнцу? Кто принесет мне не мертвые розы, но охапку травы и невзрачных цветов пропитанных июльской ленью? Кто расскажет мне свои сны? Кто с невиданной легкостью будет молчать рядом и тишина не будет грузом лежать на губах двоих? Посмотри на меня, я книга. Тут страница надорванна, тут пометки на полях, тут забытые цветы и закладки...

Можно верить или не верить, шито-крыто всё белыми нитками. Проклинать, забираясь в вагон и прощаться в который уж раз - навеки. И пытаться спрятать себя за изломанными болью запястьями и кривыми улыбками. И пытаться в себе удержать океан, выпуская лишь каплю сквозь веки. Можно ждать, можно думать-выдумывать, разреветься белугой, наблюдать как от злости вздуваются вены. Проклинать, посылать и к богу и к черту, подкрепляя слова разбитой посудой. А потом беззвучно рыдать, от отчаяния, обдирая ногтями обои на стенах...