Момент, изменивший всё

Дети — нет В один из дней середины первого века нашей эры какой-то мальчишка встал на цыпочки, потянулся к стене и принялся водить углём по штукатурке. Неровные линии. Округлая голова, руки прямо из плеч — так, как рисуют дети во все времена и во всех концах света. Только на рисунке был не конь и не собака. На рисунке был гладиатор. Помпеи жили шумно и беспечно. Город торговал, ссорился, влюблялся, ходил на зрелища. Амфитеатр собирал полные трибуны — и среди взрослых голосов, как замечал в своих свидетельствах историк Тацит, звенели детские. Дети сидели в первых рядах или протискивались сквозь толпу, задирали головы и видели всё: удары, падения, кровь на песке...

Много лет любопытные умы задавались вопросом: кто же она, эта круглощёкая девочка с лукавым взглядом из-под цветастого платка? Лицо, знакомое каждому, — и при этом почти никому не известное по имени. Представьте себе Москву начала шестидесятых. Запах свежей выпечки из булочных, звон трамваев на Садовом кольце, очереди у гастрономов. В эту самую пору молодой фотокорреспондент Александр Геринас берёт в руки камеру — не ради газетного задания, а ради куда более важного дела. Его восьмимесячная дочь Лена смотрит на него с какой-то недетской серьёзностью и одновременно озорным прищуром. На голове — простой платок, каких тысячи...

Читать страшно. Представьте: археолог осторожно разворачивает кусок бересты, ожидая хозяйственной записи или торговой сделки. Что-нибудь скучное и полезное для науки. Но нет. Перед ним — пять слов, смысл которых понятен даже без словаря. Новгород всегда был городом говорливым. Здесь торговали, судились, влюблялись — и всё это фиксировали на бересте с таким усердием, будто бумага была в дефиците. Впрочем, она и была. Береста заменяла всё: деловые письма, любовные записки, детские упражнения в чистописании. Город гудел, скрипел полозьями саней, пах смолой и рыбой, и где-то в этом шуме жили двое — Прокша и Нечай...

Богачи были в ярости Представьте себе лавку где-нибудь в середине девятнадцатого века. Запах сукна и воска, полумрак, пыль на деревянных прилавках. Вы входите — и сразу чувствуете на себе взгляд. Торговец в ту же секунду читает вас, как раскрытую книгу: покрой пальто, качество перчаток, то, как вы держите трость. И ещё прежде, чем вы успели спросить цену, он уже знает, сколько с вас возьмёт. Это была не торговля — это было расследование. Каждая сделка начиналась с негласного допроса. Богатому называли сумму выше. Неопытному — ещё выше. Тот, кто умел торговаться, мог сбить цену вдвое. А тот, кто стеснялся, — уходил, переплатив втрое и не зная об этом...

И нашёл кое-что получше. Представьте себе гамбургский подвал в 1675 году. Полутьма, характерный запах, от которого щипало глаза, и человек с совершенно серьёзным выражением лица, методично сливающий в чаны содержимое пятидесяти вёдер. Звали этого человека Хеннинг Бранд, и он был абсолютно убеждён, что делает нечто великое. Бранд был алхимиком — то есть принадлежал к той особой породе людей, для которых граница между гениальностью и безумием существовала лишь условно. Его теория выглядела, признаться, весьма сомнительно даже по меркам XVII века: золото, полагал он, можно извлечь из человеческой мочи...