Айя́ — мыс на южном берегу Крыма, на юго-восток от Балаклавы, выступ берега длиной 13 километров, ограничивающий Южный берег Крыма с запада. Название мыса происходит от греческого слова «святая». Мыс продолжается до основания горы Куш-Кая и представляет собой отвесный отрог Главной гряды Крымских гор. Наивысшая вершина на мысе Айя — скала Кокия-Кая («голубая скала») высотой 558,5 метров. К востоку от мыса расположена Ласпинская бухта, а за ней мыс Ласпи; западнее расположен небольшой залив у подножия гор Аскети и Крепостной, далее, за Балаклавой — мысы Георгия и Фиолент. Мыс Айя входит в ландшафтный заказник «Мыс Айя». /Wikipedia/
Рождественское утро (2011 г.) выдалось ветреным и морозным. По случаю праздничного выходного наш автобус медленно, но верно загружался озабоченно-весёлым, рюкзачным народом — а мы переминались с ноги на ногу на заиндевевшем асфальте и ждали нашего севастопольского товарища — Александра. Вот и он — сразу видно по обаятельной «чеширской» улыбке! Грузимся в переполненный уже автобус («в тесноте да не в обиде!» — оптимистично гудит страждущая природы и странствий разношёрстная пассажирская толпа). Двери закрываются с заметным трудом, но тем не менее автобус гостеприимно распахивает их на всех последующих остановках. «Добро пожаловать!» — весело приветствует очередных втискивающихся попутчиков висящая на подножке молодёжь. Нас же начинают беспокоить размышления насчёт грядущего пробивания путей к выходу… Но не Сашу — он как знал, что до нужного нам поворота на Тыловое автобус ощутимо разгрузится.
Вываливаемся из дверей в туманную, заиндевевшую красоту. Облака висят над дорогой и склонами гор. Вернее, не висят даже, а лежат на склонах белыми пушистыми брюхами — и оттого всё вокруг унизано неправдоподобной художественности морозными иглами. Сосны покачивают роскошно поседевшей хвоей, лес сказочен и заманчив. Блуждаем по сказке в поисках тропы, сверяя GPS и Сашину память, поминутно зависая над изукрашенными белыми кристаллами веточками, зонтиками, листочками… Лес тает в великолепном тумане. На минуту раздвигается облачность, демонстрируя сияющий белым противоположный склон и заставляя нас застывать в восторге…
Нужная дорога наконец находится, и мы начинаем подъём по склону горы, сквозь заиндевелую сказку. Редко где увидишь такой иней вблизи! Каждая веточка в подобной оправе делается произведением искусства, и факт этот на некоторое время замедляет и без того не слишком скоростной подъём…
Меж тем небо над деревьями начинает постепенно приобретать фактуру и цвет, из белёсого становясь сперва сине-серым, потом — свинцовым, потом — голубым. Иней сыплется на головы холодными искорками. Потом мы как-то вдруг оказываемся выше тумана.
И наступают солнце и лето. Лес из седого делается зелёным и ярким, тропа плотоядно чавкает под ногами, и мы потихоньку начинаем избавляться от ставшей очевидно лишней одежды. Тропа точит склон в ложбине меж гор, здесь даже нет ветра, и для полной благостности недостаёт разве что пения птиц…
Выныриваем на широкую каменистую поляну. Под нами — залитый солнцем простор Ласпи, вид на Байдарскую долину, Крыло Дракона и Ильяс-Кая, а ещё запах крымского пряного разнотравья, неубиваемый даже зимой! Ковёр сухих трав под ногами перемежается белыми камнями и островками снега. И даже пытается цвести что-то жёлтое…
Внизу — полоса облаков, ползущая из долины вверх по горным хребтам. Вид и сама поляна чудесны настолько, что приходится бороться с желанием тут и остаться. По крайней мере, на предмет обеденного привала. Мы и вправду ненадолго зависаем здесь, снимая горы, камни, друг друга, густо-синее небо над вершинами деревьев… Однако времени на релакс не так много, как хотелось бы — и мы снова углубляется в лес. Тропа карабкается выше, и летняя благодать как-то незаметно вновь сменяется зимой.
На заснеженной полянке обнаруживаются руины христианского храма и затаившийся в россыпи камней геокэшерский тайник. Современные археологи считают, что в давние времена здесь была крепость Кокия-Исар — пограничный гарнизон Мангупского княжества, которой нёс дозорную службу против генуэзцев, обосновавшихся в Чембало.
Рядом с руинами валяются вповалку солидных размеров рюкзаки — легкомысленно-бесхозные, и мы по гипотетическим следам их хозяев устремляемся вверх — из леса — на залитые солнцем камни Куш-Кая с крестом на вершине и великолепными видами на море и горы. В переводе с тюркского Куш-Кая означает «Птичья скала». Но думается, не в том смысле, что «редкая птица долетит», а в том, что вид с неё, как с высоты птичьего полёта…
Волшебным образом растаявший туман открывает Байдарскую долину с далёкими белыми домиками Орлиного, провоцируя лёгкий приступ ностальгии… Далеко внизу миниатюрным макетом светлеет перевал Ласпи. От него полукругом поднимается хребет Каланых-Кая, который с нашей стороны венчает Аджер-Канат — вершина, название которой переводится как «крыло дракона». Замыкает панораму бухты массивная скала горы Ильяс-Кая с маленькими фигурками «муравьёв» на её вершине, чуть левее которой можно разглядеть камни Тышлар — крымского Храма солнца, где мы впервые побывали спустя полгода…
На камне, над самой пропастью с морем на дне, сидит в задумчивости какой-то парнишка — повергая проходящих мимо в состояние лёгкого содрогания. Ему хорошо — он среди ветра, неба и солнца. Синее далёкое море красиво обрамляет его непринуждённо-медитативный силуэт…
Мы покидаем каменный простор, чтобы продолжить путь к вершине Святого мыса Айя — горе Кокия-Кая.
Тропка ныряет вниз, в заснеженный солнечный лес. Снова из весны — в зиму. Лена неожиданно убегает вперёд — пустой лес манит и завораживает, и в конце концов приходится вызывать её по рации… Нашли — снимала кристаллики льда в траве.
Очередная стайка брошенных на полянке рюкзаков уже не удивляет — скорее радует. Верный признак — путь к Айя мы одолели… Дорога выводит от поляны вверх. Распахивается простор — синий, аж до рыжего в солнечных лучах Фиолента. И скалы под умопомрачительным обрывом — с зависающими на каменных спинах соснами…
Мыс Айя образован скалистой громадой горы Кокия-Кая, к которой с востока примыкает гора Куш-Кая, откуда мы только что пришли, и северным хребтом Самналых-Бурун, по которому нам предстоит часть пути обратно в цивилизацию. И вся эта территория мыса защищается статусом государственного ландшафтного заказника. Только здесь, помимо Нового Света, можно встретить редколесье сосны Станкевича и можжевеловые леса, в которых попадаются экземпляры, достигшие 2000-летнего возраста. Трудно удержаться и не процитировать: «Экзотику субсредиземноморской природы заказника дополняют редкие и исчезающие виды животных: эндемичная каменная куница и ласка, летучие мыши — большой и малый подковоносы, змеи — леопардовый и четырёхполосый полозы, которые любят поживиться лесной и желтогорлой мышами». К сожалению, к нам никто не вышел, не прилетел и не выполз, хотя мы не шумели и заповедного режима не нарушали.
Здесь на Кокия-Кая остатки замка XIII—XIV вв. Кокия-Иcap. С восточной стороны крепостную площадку отгораживала оборонительная стена длиной около 52 м. С севера, запада и юга территорию городища ограничивают обрывы. До недавнего времени стены сохранялись на высоту 4 м. Толщина куртин: в основании 1,4—1,6 м. Кверху они сильно сужались. В данное время остатки стены представляют собой задернованный вал. В совсем недавнее время на территории исара располагалась воинская часть, так что от средневековых построек остались по большей части только воспоминания.
Ледяной, пронзительный ветер заставляет нас забиться в руины бункера бывшей радиотехнической части, чтобы перекусить. Но от ветра не скрыться даже за стенами — а потому трапеза выходит немного поспешной, без гурманства. Несмотря на два термоса и богатый стол. Торопимся выбраться наружу, на солнышко — оно всё-таки немного греет…
Александр приглашает нас пройтись через балку вперёд, к треугольной скале — рассказывает, как когда-то сюда одна, без страховки, проходила девочка по имени Дарья — и нам предстоит оценить масштабы её подвига.
Со стороны выглядит жутко и нереально! Из леса скала выглядывает ослепительно-золотой плоскостью, под скалой — головокружительный разлом — вниз, в море. Созерцаем это величие с каменного пятачка над обрывом — восторженно и боязливо.
Потом, следуя за тропинкой, поднимается над скалой вверх.
Судя по всему, у девочки Даши страх отсутствует напрочь. Даже выглянуть вниз жутко, но Лена с Сашей бесстрашно заглядывают в пропасть — внушительный скальный хребет — острый, узкий, зубчатый — вздымается длиннющей грядой, увенчанной вершиной-пиком над самым морем.
Внизу, в головокружительной глубине, плещется изумрудный прибой у камней далёкого пляжа. Это — тот самый «затерянный мир», к берегам которого ходят прогулочные катера из Балаклавы. С одного из них мы как-то прыгнули в «открытое море» и доплыли до этого чудного берега — до этого вот самого пляжика — что отсюда, сверху, представляется теперь не вполне реальным. Словно посещение по-настоящему затерянного мира.
Масштабы зрелища таковы, что возникает желание взлететь на каких-нибудь крыльях над всем этим потрясающим великолепием, чтобы обозреть его в полной мере. Потому что робкое зависание над краешком — это так, полумеры, четвертьмеры даже, — это увидеть чуть-чуть, кусочек, потому что нам, в отличие от Дарьи, хочется жить. Но и не увидеть всего того, что скрыто внизу, под обрывами, и сияет в солнечных лучах нереальным жёлтым сиянием — просто-таки преобидно.
Так и уходим, кутаясь от ледяного ветра кто в походный плед, кто в шарф, с ощущением того, что недодали — то ли крыльев, то ли храбрости, то ли просто умения отбросить маниакальное желание заснять-запечатлеть-унести, забыть о холодном ветре и «повтыкать» от души, всеми доступными чувствами, радуясь и тому, что доступно — и запоминая, запоминая и впитывая…
По грунтовой дороге мы спускаемся вниз — сперва посреди солнечного великолепия абсолютно весенних склонов, потом — по снегу, а клонящееся к закату солнце прощально золотит самые вершины деревьев. Здесь нет уже ветра, и мы присаживаемся на полянке с деревянными столиком-навесиком, чтобы сделать по глотку чая из термосов и передохнуть минуточку перед обратной дорогой.
Опускаются длинные синие сумерки, дорога красивыми изгибами сбегает с гор, и живописно рыжеют в синеве ветви кустарников и не облетевшие круглые кроны дубов. В просветах над дорогой загораются тёплые огоньки далёкой деревни. Дорога выныривает из леса — конец горы, бескрайнее поле с белыми полосами прямой как стрела грунтовки. Александр говорит: весной здесь будут сплошь ромашки…
Над тёмными горами висит тоненький яркий месяц. Дорога выводит в деревню, на полутёмные сонные улицы с редкими фонарями и редкими прохожими. Вечер прохладен и тих, и как-то очень славно, щекочуще уютен. Разговор стелется как дорога — легко и приятно, и даже как-то жаль, когда возникает впереди взрыкивающее редкими машинами шоссе. И мы ещё немного стоим на обочине, о чём-то договаривая и любуясь ночью, горами и месяцем, и яркими звёздами, загорающимися в уже совсем чёрном небе. А потом из ночи возникает автобус, и мы проваливаемся в тепло его тёмного и сонного нутра. И сквозь незаметно подкрадывающийся сон к нам стремительно начинает приближаться Севастополь…
7 января 2011 г.