– Ну вот и всё, – сказала, наконец, Зинаида, глядя на него в зеркало. – Посмотри, красота-то какая. А теперь отправляйся к жене.
И подала забытую им на свадьбе армейскую его ушанку.
А дома Михаил, победно улыбаясь, сорвал с головы эту шапку и, подняв высоко, держал над собой. Но Клавдия, увидев его голову, всю в завитушках, всю «мелким бесом», буквально окаменела. Молча уставилась на него неузнаваемого. Потом вдруг захохотала. Как-то неестественно громко, болезненно. И опять замерла на минуту. И опять засмеялась уже тише, кривя и кусая губу. А потом вдруг со слезами повалилась на койку, лицом в подушку. И горько, горько завыла. Порой вскрикивая: «Господи!.. Господи!.. Ну за что мне такое?.. За что мне всё это? Ой, мамочка-мама!.. За что?»
Вы читаете окончание рассказа. Начало здесь
И тут он понял – опять ошибся. Опять он не прав... И молча пополз на своих култышках к комоду. Молча достал из ящика ножницы. И не спеша, вслепую стал остригать свою шевелюру. Прядь за прядью свой перманент, шестимесячную свою красоту. И бросать эти кудри на пол вокруг себя. При этом жестко, упрямо думая: «Ничего-ничего. Всё уладится, перемелется. Мужик я всё-таки или нет? Ладно. Я ещё докажу. Всем докажу, что Михаил Разумов – гвардии сержант артиллерии ещё не списан, не выброшен. Ещё на что-то способе, чего-то стоит».
Собираясь на север поездом, Михаил решил добавить деньжат на плацкартный билет, на дорогу. Взял с комода тяжелого глиняного кота с розовым бантом на груди. Уже почти до горла полного монет. Но разбивать его пожалел. А попросту выбил лишь дно, повредив лишь кончик хвоста. Мелочь звонкой горкой высыпалась на стол. Но ещё не начиная считать, дядь-Миша позвал меня.
– На тебе, Нюрочка, зверушку. На память. Она ж тебе нравилась.
И я, не веря своему счастью, взяла в руки бесценную, пустую копилку и поцеловала её в холодный глиняный нос.
И отправился дядь-Миша на родину, подзаработать, как-нибудь подхалтурить. Для своей Клавы добыть хоть что-то на пропитание. Мужик он, в конце концов, или не мужик?
И ведь правда мужик, раздобыл-таки кое-что. И почти через месяц, наконец, возвращался в Москву с изрядной ляжкой солёной конины в рюкзаке за спиной. И ещё со шматом сала, увязанным в тряпицу. Теперь им с женой хватит еды на долгую зиму.
С вокзала на Каланчёвке он ехал трамваем. А в Останкино от трамвайной остановки радостно катил в ватнике, в шапке на искромсанных, не отросших ещё волосах, к дому на своей тележке. Представлял, как тихо откроет дверь и воскликнет: «Кланя! А вот и я! Или Кланя! Вот я и дома! Вернулся!»
Но ещё издали увидел – в их окне света нет. Значит, его дорогая жёнушка ещё не пришла с работы – и он улыбнулся. – Ничего, это даже кстати, – значит, у него есть время приготовиться к встрече. Однако, отперев своим ключом дверь, он сразу понял – тут что-то не так. Радио почему-то молчало. Цветок герани на подоконнике стоял сухим. Клавиной обувки на полу не было видно. В шкафу, в шифоньере, на плечиках висела только его одёжа. Рубашки, пиджак и бесценная армейская гимнастёрка с медалями «За отвагу» и погонами сержанта с тремя поперечными лычками. Под одеждой внизу одиноко темнела гармонь-кормилица. Возле комода в углу не было Божьей иконки со шторкой. А на комоде возле пустых пузырьков из-под одеколона он увидел записку. В сумерках, с трудом, недоумённо прочёл несколько слов, написанных карандашом. «Я уехала к маме навсегда. Не ищи меня. Я устала». И ниже – «Клавдия».
Он долго неподвижно сидел на полу, привалясь спиной к краю аккуратно застеленной койки. Ему было плохо. Так плохо ему давно не было. За окном уже стемнело. Было слышно, как за стенами привычно и безучастно живёт барак. Где-то плакал ребёнок, кто-то в кухне гремел посудой. А он всё сидел и сидел, не шевелясь, не в силах двинуться с места, не зная, что делать. А надо, надо было взять себя в руки и что-то предпринимать. И он, стиснув зубы, со всей мочи сжал кулаки. Да так, что побелели пальцы. И, шаркая по половицам, пополз к двери.
По морозным улицам Останкино Михаил упрямо ездил в поисках своих друзей. По улицам, переулкам и тупикам: Хованская, Сельхоз-проезд, Шереметьевский тупик, где, как он знал, обитали его друзья-калеки. Дома были разные. И полудеревенские избы, и финские домики, и двухэтажные дачки богатеньких москвичей. Ведь зелёное Останкино было когда-то местом сугубо дачным, куда из центра города ходили даже «конки» о четырёх коней, даже «линейки». А теперь в этих прежде нарядных объёмных дачах жила голытьба, лимитчики и бедный посадский люд. И по всем адресам, куда Михаил являлся, ему отвечали разное и по-разному. «Не знаем мы ничего и знать не хотим». А одна старушка сразу запричитала: «Да уж нету касатика нашего, нет кормильца. Забрали прямо из дома. Под белы ручки. Спаси его, Господи». И слёзно всхлипнула: «Без него теперь хоть помирай». А в другом месте Михаила и слушать не стали. В спину ему прокричали: «Пошёл ты отсюда вон со своими калеками. Спасибо милиция всех зачистила. Сталин дал приказ. Всех дружков твоих, пьяниц, забрали, чтоб не позорить страну-победительницу». А где-то хозяйка заплакала: «А наш слепой Витя замёрз где-то у платформы Малаховка. Его из вагона выбросили. Царство ему небесное». И ещё:
«А ты разве не слышал? Их всех вместе в какой-то лагерь отправили. И ты не лезь на рожон. Отсиделся где-то, жив и радуйся». А в другом месте ладная молодуха просто зарыдала: «Ой, не рви ты мне душу!.. Чую, сгноят их там в клетке... Что и делать не знаю».
Михаил, слушал всё это оторопело, недоумённо. Потом – почти в панике думал: «Ну что за уроды... что за идиоты? Чушь какую-то порют». И решил отправиться на Хованскую. К лейтенанту Егорову выяснять истину. Тот правду знает – мужик надёжный. Тот всё разъяснит.
Было почти темно. Безветренно и морозно. На полудеревенской Хованской улице, упиравшейся в чугунную ограду сельхозвыставки, над домами неподвижно стояли дымы. И по этой пустой улице, постукивая колёсами, катил вдоль оградок Михаил. Уже из последних сил. Сильно замёрзший. От долгих скитаний его натруженные культи болели, а стёртые до крови ладони боли уже не чувствовали. На Хованской дом командира Егорова был последним. Расписные ставни закрыты не были, внутри теплился огонёк и дым поднимался над крышей. Михаил с трудом просунулся в калитку и подкатил к крыльцу. Помедлив, постучал о ступеньки своим деревянным «утюгом». Свет сразу погас, но дверь долго не открывали. Постучал ещё. Наконец, позвякав задвижками и замками, несмело вышла сухая старушка. Из-за её спины выглядывал любопытный ребёнок. Она прикрыла дверь, чтобы не выпускать тепло. А на вопрос Михаила, озираясь по сторонам, скрипуче ответила:
– А ты, милок, что? Ничего что ль не слышал? Арестовали моего сыночка на какой-то Таганской площади. Их всех там арестовали. Они там сходку устроили в защиту таких вот калек. Туда даже конную милицию вызывали... Всех, всех разогнали. – Помолчала, сдерживая слёзы. – Позабирали кого где. И у нас тут в Останкино, и по всей Москве. – Она не спешила, видно ей очень хотелось поговорить о сыне. А Михаил, замер и онемело слушал. – А куда потом их девали, не знаю. Бабы на рынке гуторили, вагоны на север куда-то угнали. С глаз долой. На остров какой-то. Валаам вроде какой-то. Голос старухи стих до шёпота. – А дочке сказали в милиции, что навсегда. Приказали, чтоб даже не приходила больше, не клянчила, а то саму заберут. Это мол, Сам приказ такой дал. Город очистил.
Стоя на крыльце, старуха смотрела на него слезящимися глазами.
– А ты, мил, сбежал что ль куда? Аль спрятался где-то?
Михаил оторопело молчал. Это был шок. А мать Егорова, постояв, вздохнула:
– Может, милок, купишь его баян? Он с фронта привёз. И поиграл-то всего с годок. Почти что новый.
Но Михаил уже не слышал её. Молча ловко развернулся вместе с тележкой и покатил прочь к калитке. И дальше, дальше по улице. Катил и в воспалённом его мозгу билась лишь одна мысль: «...Вот и всё. Вот и кончились его хлопоты на земле...»
А старуха не уходила. И мелко перекрестив его в спину, не мигая смотрела ему неуклюже-квадратному вслед, мокрыми от слёз глазами. И ребёнок выглядывал из-за её спины.
Возвращаясь с гулянья, я, развесёлая и румяная, увидела его на крыльце.
– А ты далеко собрался, дядь-Миш? – спросила я.
Он негромко ответил:
– К друзьям.
Я простодушно сказала:
– Давай я тебя провожу. Мама ещё на работе.
– Проводи, – согласился он. – Только недалеко. До поворота.
– Могу и дальше. Да самого пруда.
И они пошли. Рядом. Старый и малый. Одного роста. В сторону Шереметьевского дворца и Храма животворящей Троицы. По утоптанной снежной дороге. Девочка, повязанная поверх короткой шубейки маминым шерстяным платком и в валенках, недавно подшитых дядь-Мишей. Вышагивала чинно и даже с гордостью, что провожает своего друга.
Было уже темно. И он ехал рядом, скрипя колёсиками тележки, отталкиваясь о тропу руками. В ночи они направлялись к пруду вровень друг с другом по скользкой дорожке, как по планете. И под луной этот короткий их путь в одну трамвайную остановку, был словно освящён Божией благодатью...
А над ними, в ночном небе, как бы повторяя путь земной, лежал путь Млечный, широкий и бесконечный. Это звёздное небо – великая «книга меж книг». А ещё выше – необъятный Покой Чистоты и Любви.
Оттуда сверху внизу виднелись на белом фоне две малые тёмные точки. Рядом. А если брать ниже, и ближе, и крупнее – то два Божьих создания.
Вот оба они остановились.
– Ну что, Нюрочка? Что, доченька? – сказал он. – Проводила меня и – спасибо. Тебе это зачтётся. Теперь домой беги. А мне к друзьям надо. – Его глубокие глаза, как никогда серьёзно смотрели в её детские голубые глазки.
– Дальше я уже сам.
Она послушно кивнула и по-детски легко, живо побежала обратно. Но скоро остановилась и оглянулась. Её друг дядь-Миша двигался почему-то не в сторону жилья, дворца и храма. А скользил прямо вниз под уклон берега пруда. И дальше по дощатым мосткам, ведущим на глубину к проруби (там днём хозяйки обычно полоскали бельё). И малышка услышала всплеск и глухой удар тележки о воду. Увидела, как он недвижно погружается в черноту проруби. И он пошёл под воду, канул. И вода уже сомкнулась над его головой. Дитя стояло, окаменев. А на маслянисто-живой поверхности закачался крест Божий – отраженье купольного Креста, стоящего рядом храма Животворящей Троицы. И это золотое сиянье Креста всё качалось и качалось на чёрной воде. И она со страхом рванулась, бросилась к дому, к людям. Бежала изо всех сил, задыхаясь, с побелевшим лицом. Оскальзываясь, падала и поднималась, и бежала опять. В духоту тёплой кухни влетела в беспамятстве и, задохнувшись, замерла посередине. Затем махнула рукой в сторону пруда и лишь успела сказать: «Там... Там ...На пруду... Дядь-Миша». Её коленки ослабли, и она мешком повалилась на пол. Женщины кинулись к ней.
– Господи, Нюся! Да что с тобой?!
Развязывали на ней платок, стаскивали шубейку.
– К себе её отнеси, – говорила одна другой. Её мать ещё на работе... И словно опомнившись, загалдели.
– А что с Мишей-то? С Михаилом-то что? Где он?
И, перебивая друг друга. Засуетились.
– Что с ним-то? На пруду что ли? – и всполошились. Всполошились и побежали...
А через год девочка Аня пошла в первый класс. И перестала уже заикаться. И постепенно в бараке, доме номер шесть по 3-ей Останкинской улице, всё улеглось и вроде даже забылось. А в опустевшую комнату Михаила и Клавы жилконтора ВСХВ поселила многодетных беженцев. Воистину – свято место не бывает пусто. Семью погорельцев из Белоруссии. Их дом и всё их село фашист сжёг дотла. Мало кому удалось выжить, убежать, скрыться в лесу. А тут им с детьми в Останкино даже комнатку дали. Крышу над головой. Вот уж счастье-то.
А наш барак номер 6, словно Ноев Ковчег, где «каждой твари по паре», плыл по волнам времени всё дальше и дальше в будущее. Через толщу времён.
P.S. Читай эпиграф… (здесь)
Tags: Проза Project: Moloko Author: Ракша И.Е.
Начало рассказа здесь
Книги автора здесь