На обратном пути я спросила Лёшку:
— А что ты не стал проверять аппарат?
— Я с этим мужиком давно знаком. Он туфту не впаривает. Понимаешь, это такая среда, где все друг друга знают и более-менее доверяют. Если начать чудить, то все отвернутся, или что похуже. Так что проблем с аппаратом не будет.
И он оказался прав. На следующий день под вечер он зашёл ко мне в общагу, и, дождавшись, когда Светка выйдет, достал из сумки внушительную пачку денег. Видимо, в кармане она уже не помещалась.
— Тебе вернуть твои деньги?
Я знала, что он это спросит, и поэтому думала над ответом целый день.
— Нет, пусть все наши деньги будут у тебя.
— «Где наши трусы?» — Лёшка процитировал мой анекдот.
— Ты меня достал! — разозлилась я.
— Ничего, скоро отдохнёшь от меня, — пообещал Лёшка.
— В каком смысле? — не поняла я.
— Мне остался последний экзамен, а потом мы уезжаем на месяц на сборы.
— И где это будет?
— Военная тайна! — Лёшке явно нравилось наблюдать за моей испуганной рожицей. А я не помнила, чтобы он раньше об этом предупреждал. То есть я его не увижу целый месяц? Я привыкла, что мы всё время вместе. Не буквально, но, по крайней мере, каждый день.
— Когда ты уезжаешь?
— Через шесть дней. С Ярославского вокзала в 22:00.
Я попыталась представить Лёшку в военной форме, и не смогла.
— А как же я? — наверное, со стороны я выгляжу полнейшей дурочкой.
— Будешь мне письма писать, — а этот придурок только улыбается до ушей. Ему, видите ли, приятно, что я уже по нему скучаю.
— Куда? Я же адреса не знаю.
— Как только приедем — я тебе напишу.
Я замолчала и прижалась к нему. Всё-таки как хрупок мир вокруг.
И в этой непрочности окружающего мира я лишний раз убедилась на следующий день, когда зашла в наш деканат. Секретарша сразу меня озадачила:
— Огурцова, зайди к декану. Только придётся подождать, он сейчас занят.
Ждать пришлось почти полчаса. Наконец дверь кабинета декана открылась, и оттуда вышел парторг факультета.
— Здрасьте! — от неожиданности пискнула я, но он не ответил, а только поглядел свысока.
— Огурцова, заходи! — скомандовала мне секретарша.
Декан тоже услышал её, и когда я вошла, уже держал в руках какую-то бумагу.
— Огурцова, распишись за приказ.
У меня сразу появилось нехорошее предчувствие. Да ещё парторг навстречу попался — это хуже чёрной кошки.
— Какой приказ?
— Об отчислении, — наверное, ему было неприятно это объявлять, потому что он с сочувствием добавил. — Обходной получишь в кадрах. Не торопись, но общежитие желательно освободить до августа.
Ну вот и наступил этот торжественный момент прощания с институтом.
А у Лёшки сегодня последний экзамен. Его однокурсники меня уже узнают:
— Он только зашёл.
И здесь придётся ждать. Что же за день сегодня такой! Наконец Лёшка вышел из аудитории. Я слезла с подоконника навстречу ему.
— Ну как?
— Пять очков! Давно ждёшь?
— А меня отчислили, — сообщила я.
— Нифига! — сразу погрустнел Лёха. — Что-то они быстро. И чего делать будешь?
— С обходным бегать.
— Погоди, а где ты жить будешь?
— В общаге. А что, есть другие варианты?
— Есть. Сегодня едем знакомиться с моими родителями.
Свёкра и свекровь я помню хорошо, и очень им благодарна, если б не они, то я бы свихнулась, когда Вадику диагноз поставили. Но сейчас, наверное, они ещё молодые. Странно, но с ними у меня сложились отношения лучше, чем с моими родителями. Про сестричку-истеричку и говорить нечего — её завёрнутость на политике сделала в будущем наше общение совершенно невозможным. Конечно, это будет ещё нескоро, но к этому шло постепенно и долго.
И всё же я волновалась. Особенно с учётом того обстоятельства, что поехали уже под вечер, то есть предполагалось, что я останусь ночевать. Как бы вы отреагировали, если бы ваш киндер на ночь глядя приволок домой девицу и заявил вам: «Теперь она будет у нас жить»? Вот и я не знаю.
Но всё прошло нормально. Вместе попили чай, будущий свёкор даже надел галстук и выглядел очень представительно. Правда, случился один момент, который меня озадачил. Когда накрывали на стол, я попыталась проявить инициативу и полезла за чашками, но выяснилось, что это не те чашки, которые полагаются по протоколу приёма гостей моего ранга. Вы же знаете, что в советских семьях были наборы посуды для праздников, наборы для гостей и повседневная посуда. Для праздников — это суровый официоз, для гостей — уже попроще, а если перед тобой ставят выщербленную кружку — это значит, что ты уже практически член семьи. Мне налили чай в чашки для гостей, но речь не об этом. Когда я стала доставать неправильные чашки, Лёшка сказал загадочную фразу:
— Положи назад. Вот когда будешь здесь жить — тогда и командуй!
Лёшкина мама весь вечер внимательно за мной наблюдала, а потом пошла застилать нам постель. Мне предлагалось спать на раскладушке, но поставленной в Лёшкиной комнате. То есть констатировалось фактическое положение дел, но при этом приличия были соблюдены. Разумеется, проснулись мы уже под одним одеялом. Уже утром Лёшка сказал:
— Если, пока меня не будет, тебя попрут из общаги, приезжай и живи здесь, я родителей предупредил.
Ну вот, я же говорила! У кого сыновья — тот поймёт.
А пока Лёшка стал собираться в армию, в смысле — на сборы от военной кафедры. Для начала он посетил парикмахерскую. С короткими волосами он стал совсем молодым пацанчиком, и только нагловатое выражение лица выдавало его незаконченное высшее. И вот в таком виде он взял меня под руку и потащил в местный ЗАГС оформлять наши отношения. А я в джинсах и кроссовках — по фирме, конечно, но всё равно неудобно. Тётка в ЗАГСе ещё покосилась:
— А невесте есть восемнадцать?
Да, я тогда была тощей и костлявой, но двадцать мне уже было. Я сердито сунула ей паспорт. Тётка его разве что на зуб не попробовала, но вынуждена была записать нас.
— Вам даётся два месяца, чтобы обдумать своё решение. Регистрация назначена на…
Да всё уже давным-давно обдумано! Но раз только через два месяца — так уж и быть. Потом вернулись домой и продемонстрировали бумажку из ЗАГСа Лёшкиной маме. Мне показалось, что она вздохнула с облегчением.
Потом Лёшка позвал своего одноклассника, полгода назад вернувшегося из армии. Володя должен был научить его наматывать портянки. На правах опытного «дедушки» он придирчиво изучил куски ткани, которые приготовил Лёшка, и спросил:
— Как учить? Как положено — с собиранием носом табуреток в кучу, или по-граждански?
Поскольку я присутствовала для поднятия боевого духа новобранца, то высказала своё мнение:
— Ребята, только без рукоприкладства!
Лёшка старался, но неумело намотанная тряпка тут же сползала с его ноги. Володя ещё продемонстрировал, как это делается. На его ступне портянка смотрелась как плотный носок, а у Лёшки получался какой-то рыхлый клубок. Я-то со своим послезнанием понимала, что портянки гораздо удобнее и практичнее носков, и в принципе могла бы и сама провести мастер-класс — небольшой опыт у меня имеется. Но я предпочла помалкивать в тряпочку, чтобы не было лишних вопросов.
Все эти три дня я жила у Лёшки. Вечером я старательно застилала себе раскладушку, а ближе к полуночи перебиралась к Лёшке под одеяло. Думаю, его родители прекрасно понимали, что происходит, но вида не показывали.
И вот наступил день «Ч», или как там военные это называют. Перед тем, как выйти из дома, Лёшка подозвал меня:
— Анжел, на минутку.
Он выдвинул нижний ящик письменного стола и достал облезлую жестяную коробку из-под чая. В ней громыхали болты и гайки, явно добытые на институтской помойке. Он открыл коробку и показал потайное дно, под ним лежала пачка денег.
— Это наши с тобой деньги. Я оставляю их в этой коробке. В случае чего имей в виду.
Он убрал коробку назад в ящик, а мне стало как-то слегка не по себе. Что он подразумевает под «в случае чего»?
На вокзал Лёшка поехал в обычной повседневной одежде. Это же не призыв на два года, а всего на месяц. Естественно, я поехала его провожать. На площади перед вокзалом уже толпились такие же стриженые парни, чуть в сторонке стояли и курили несколько военных в форме. Лёшка пошёл здороваться со своими однокурсниками, а я оглянулась по сторонам. Кого-то провожали родители, кого-то девушки, так что мой Лёшка оказался не хуже других.
Наконец военные докурили, и послышалась команда:
— Рота, строиться!
Мы на прощание поцеловались, и Лёшка побежал к своим. Теперь уже не группе, а взводу. Потом они уже строем пошли к вагонам. Я гляжу, а многие провожающие смахивают слёзы. Вот чего так переживать, не на войну же едут? И тут чувствую, что у меня тоже в носу покалывает и слёзы наворачиваются. Получается, что я такая же баба, как и другие, ничем не хуже. И я уже без стеснения стала тереть глаза.
---
Анжела Огурцова