– Вера, выйди на кухню. На минуту.
Тамара Игоревна стояла в проёме нашей с Андреем комнаты. Лицо было спокойное. Только пальцы перебирали тяжёлую золотую цепь на шее. Звено за звеном.
Я отложила книгу. Андрей уехал на смену ещё до рассвета. В квартире мы остались вдвоём.
– Иду.
На кухне пахло варёной курицей и чем-то горелым. Свекровь села на свой стул у окна. Я осталась стоять. Стула для меня в этом доме за неделю так и не нашлось.
– Сядь.
Я села на табуретку.
– Вер, я долго думала. И решила сказать прямо. Так честнее.
Она до сих пор перебирала цепь.
– Нам тут тесно. Тебе придётся пожить у мамы. В Подольске.
Внутри у меня всё опустилось.
– А Андрей?
– Не переживай, Андрей останется. Это его дом. И мой.
– Тамара Игоревна. Мы поженились всего семь дней назад.
– И что?
– Теперь я как бы его жена.
Она наконец отпустила цепь и посмотрела мне в глаза. Долго. Будто смотрит на пятно на скатерти.
– Жена. А я мать. Кто из вас в этой квартире прописан, ты в курсе?
Я молчала.
– Вот и подумай. Дорогуша.
Она встала, налила себе чаю и села обратно. Пила маленькими, аккуратными глотками. Как будто и не было никакого разговора.
Я ушла в нашу комнату. Села на кровать. Руки у меня дрожали – некрасиво, мелко.
В трёшке на Сокольниках за неделю я успела понять одно. Тамара Игоревна никогда не повышает голос. Никогда не хлопает дверьми. Она режет тихо, ровно, как хорошим ножом по варёной курице. И всегда улыбается.
Я смотрела на старые обои в коричневую веточку и думала о том, что вот сейчас, в эту минуту, моя свадьба официально закончилась. Не разводом. Не скандалом. А вот этим вот стулом, который не нашёлся за неделю.
Я набрала Андрея. Сбросил – значит занят, в цеху.
Набрала маму.
– Алло, доча?
– Мам.
– Ты ревёшь?
– Нет.
– Ну ты ревёшь. Что у вас там, как дела?
Я хотела сказать. Открыла рот. Но представила, как мама приедет завтра первым автобусом, в платке, в куртке, с термосом, начнёт кричать в подъезде, и подумала – нет.
– Мам, я тебе перезвоню.
– Верка.
– Перезвоню. Честно.
Я положила трубку и долго ещё держала телефон в руках, как будто из него мог пойти ответ.
В коридоре свекровь разговаривала по телефону. Тихо и ласково.
– Гена, ну ты подожди ещё чуть-чуть. Я тут разберусь. На неделе, обещаю. Ну сам понимаешь.
Я не вслушивалась. Только запомнила имя.
Гена.
Я подняла голову. С кровати была видна гостиная. На серванте стояла шкатулка. Белый фарфор, балерина в розовой пачке, у которой одна нога поднята. Бабушкина шкатулка. Мне об этом рассказывал Андрей в первый день, когда только привёз меня сюда.
Антонина Семёновна когда-то держала в ней нитки. И ещё – Тамара Игоревна не любила эту шкатулку, всё хотела убрать в кладовку. А Андрей не давал. Это была его последняя память о бабушке. Кроме часов с маятником в гостиной, которые свекровь уже давно мечтала отнести на помойку.
Я посмотрела на шкатулку. И почему-то стало тише.
* * *
Тем же вечером Андрей вернулся в десять. Уставший, в куртке с запахом солярки и металлической стружки.
– Ужинать будешь? – спросила свекровь из коридора.
– Не. Поел в столовой.
Он зашёл в комнату, сел рядом, поцеловал в висок.
– Ты что-то вся белая.
– Андрюш. Мама со мной поговорила.
– О чём?
Я рассказала. Слово в слово. Андрей слушал, нахмурив брови. Потом долго молчал.
– Вер. Она не хотела обидеть.
– Андрюш.
– Я с ней поговорю.
– Ты сейчас сказал ровно то, что она хотела, чтобы ты сказал. Что она не хотела обидеть.
Он посмотрел на меня. И я увидела – он устал. Так устал, что у него уже нет сил выбирать.
– Дай мне три дня. Я что-нибудь придумаю. Снимем квартиру.
– На какие деньги?
– Возьму у Серёги в долг.
– У Серёги дочь только родилась.
– Тогда у Кости.
– Костя сам у тебя занимал в прошлом году.
Андрей сжал губы. И я поняла, что больше ему сказать нечего.
– Андрюш. А ты помнишь, бабушка тебе что-нибудь говорила про квартиру?
– В смысле?
– Ну. Что-нибудь.
– Не. Бабушка вообще про деньги не любила. Она про книги любила разговаривать.
– А с матерью у них как было?
– Никак. Они не разговаривали последние года три перед бабушкиным уходом. Совсем. Бабушка в этой комнате жила, мама в той. Я между ними бегал.
– Из-за чего поссорились?
Он пожал плечами.
– Не знаю. Я был мелкий. Лет четырнадцать. Я думал, бабы. Бабам что, поссорились и поссорились.
– А до ухода бабушки – она тебе ничего не передавала? Никакого письма?
Он посмотрел на меня внимательно.
– Вер. Ты чего?
– Так. Думаю.
В дверь постучали.
– Дети, я чайник поставила.
Голос у Тамары Игоревны был мягкий, материнский. Какой бывает у людей, когда они будто только что выиграли приз.
Ночью я не спала. Лежала, смотрела в потолок, слушала, как муж рядом дышит коротко, неровно. Как будто ему снится что-то плохое.
Где-то к четырём утра я встала. Тихо, босиком, прошла в гостиную.
В гостиной тикали часы с маятником. Большие, в деревянном корпусе, с медной гирей. Бабушкины.
На серванте стояла шкатулка. Балерина на крышке поднимала ногу к люстре.
Я взяла шкатулку в руки. Тяжёлая. Я думала – пустая. Но она слишком тяжёлая для пустой.
Открыла. Внутри лежали нитки. Сверху – клубок мулине, ржаво-красный. Я провела пальцем. Под клубком – вата. Под ватой – пожелтевший конверт. Без надписи.
Я закрыла шкатулку.
Поставила обратно.
Села на диван и сидела, пока за окном не начало светать. Маятник тикал. Я считала удары и думала о том, что свекровь сейчас спит и не думает, что я знаю – она хочет уехать к какому-то Гене.
Утром свекровь жарила оладьи.
– Андрюша, до скольки сегодня работаешь?
– До восьми.
– А ты, Верочка?
– У меня выходной.
– Хорошо. Мы тогда поговорим.
Она поставила передо мной тарелку. На тарелке лежал один оладушек. Андрею она положила пять.
Я посмотрела на этот один оладушек и почему-то впервые за неделю улыбнулась. По-настоящему.
– Спасибо, Тамара Игоревна. Я не голодна.
Андрей уехал. Свекровь надела пальто.
– В аптеку. Вернусь через полчаса.
Дверь хлопнула.
Я стояла в коридоре и считала её шаги по лестнице. Один пролёт. Второй. Хлопнула входная.
И я пошла в гостиную.
Но сначала – не к шкатулке.
Я вышла на лестничную клетку. В квартире напротив, я знала, жила Лидия Павловна. В первый же день Андрей мне её показал – тихая женщина в очках, с собачкой на руках. «Бабушкина подруга, – сказал он. – Чай вместе пили. Меня в семь лет считать научила».
Я позвонила в звонок.
Лидия Павловна открыла. В халате, с прихваткой в руке.
– Ой. Верочка? Я тебя в подъезде видела. Заходи.
– Лидия Павловна. У меня одна минута. Извините.
– Что случилось?
– Скажите. Антонина Семёновна вам что-нибудь про квартиру говорила? Перед уходом.
Лидия Павловна посмотрела на меня. Долго смотрела.
– Заходи, говорю. На минуту.
Я зашла. На кухне у неё пахло геранью.
– А ты почему спрашиваешь?
– Лидия Павловна. Тамара Игоревна попросила меня съехать.
Она вздохнула. И села.
– Так. Я думала, до этого годы пройдут. А тут уже за неделю.
– Лидия Павловна.
– Слушай, Вер. Я скажу один раз. Тонечка – Антонина Семёновна – квартиру записала на Андрюшу. У нотариуса. В четырнадцатом году, по-моему, или в пятнадцатом. Завещание. У внука с двадцати пяти лет полное право. Тамаре сказала, что переписала на неё. Чтобы дочка дёргать перестала. Тонечка была баба умная. Она дочь свою как облупленную знала.
– Это вам бабушка сказала?
– Сама и читала мне. Сидела на этом стуле и читала. Я плакала. Она говорит – Лида, не реви, ты доживёшь, увидишь, как у Андрюши свадьба будет. А она не дожила. То есть Тонечка не дожила. А я вот дожила. Скажи, у тебя свадьба была?
– Неделю назад.
– Ну. Значит, и до правды доживу.
Она помолчала.
– Завещание-то где?
– В шкатулке. С балериной.
В этот момент Лидия Павловна посмотрела на меня очень внимательно.
– Значит, нашла. Молодец, девочка. Иди. И мужу скажи. Без скандала только. Тамару не дави. Она и так раздавленная.
Я кивнула и пошла к выходу.
– Вер.
– Да?
– Часы. На стене у них. Не давайте выкинуть. Это Тонечкина бабка, в Ленинграде купила. Слышишь?
– Слышу.
* * *
Я вернулась в квартиру. До прихода свекрови оставалось минут пятнадцать.
Шкатулка. Клубок мулине. Вата. Конверт.
Я села на диван, дрожащими руками вынула конверт.
Внутри было два листа. И ещё один – сложенный вчетверо, плотный, гербовый.
Первый лист – письмо. Почерк старушечий, ровный, в клеточку. Я начала читать.
«Андрюша, мой дорогой. Если ты это читаешь, значит, тебе уже двадцать пять, и Тамара Иванна наконец отдала тебе шкатулку. Как мы договаривались».
Я подняла глаза. В горле что-то застряло.
Продолжила.
«Внучок. Квартиру эту я записала на тебя. У нотариуса Лазаревой Ольги Михайловны, в восемьдесят шестом отделении, в две тысячи четырнадцатом году. Завещание там же. Копия у меня лежит в этом конверте, под письмом. Тамаре я сказала, что оформила на неё. Прости меня за это, но я её знаю. Если бы она знала правду сразу, ты бы не дождался ни ключей, ни порога. Я хотела, чтобы у тебя был свой дом, когда ты повзрослеешь. Чтобы ты был самостоятельным».
Я перевернула лист.
«Я не верю, что она плохая. Она просто такая, какая есть. Любит, как умеет, – через стены, через замки. А ты у неё один. Береги её, но не давай себя сожрать. И если приведёшь в дом жену – пусть это будет твой дом, твоё решение. Не её. Целую тебя. Бабушка».
Под письмом лежало завещание. Гербовая бумага. Печать. Подпись нотариуса.
«Завещаю принадлежащую мне на праве собственности трёхкомнатную квартиру своему внуку Воронину Андрею Михайловичу. Полное вступление в права собственности – по достижении внуком возраста двадцати пяти лет».
Двадцать пять. Андрею двадцать восемь.
Я сидела, держала эти листы и слышала, как у меня бьётся сердце. Сильно, медленно. Как маятник в часах.
В замке провернулся ключ.
Я успела сунуть бумаги обратно в конверт, конверт – в карман халата, клубок – на место. Закрыла шкатулку. Поставила. Села на диван и взяла первую попавшуюся книгу.
– Ты что тут читаешь?
– Журнал какой-то. Нашла.
Тамара Игоревна посмотрела на меня внимательно. Я улыбалась. Так, как улыбалась она сама. Спокойно, ровно и в никуда.
– Чаю?
– Нет, спасибо.
– Вер. Я подумала. Может, не Подольск.
– А что?
– У моей сестры в Туле комната пустует. Месяца на три, пока вы с Андреем не подкопите.
– На три месяца в Тулу.
– А что? Город хороший. И от мужа отдохнёшь. Молодые быстро устают друг от друга.
Я смотрела на неё и думала. Месяц назад я бы испугалась. Неделю назад – расплакалась. Сейчас я просто смотрела с ухмылкой.
– Тамара Игоревна. А вы давно эту шкатулку открывали?
Она моргнула.
– Какую шкатулку?
– Бабушкину. С балериной.
Цепь снова пошла под её пальцами. Звено за звеном.
– Не помню. Лет десять. А что?
– Да так. Красивая.
Я встала, прошла мимо неё на кухню. Налила себе чаю. Пальцы теперь не дрожали. Я сама удивилась.
Андрей вернулся в восемь. Я ждала его на лестничной клетке. С курткой.
– Вер, ты чего? Холодно же.
– Пойдём пройдёмся.
– Я с цеха.
– Очень тебя прошу.
Он посмотрел на меня и не стал спорить.
Мы дошли до сквера, до лавочки под фонарём. Я достала конверт.
– Что это?
– Прочитай.
Он читал долго. Сначала быстро, потом медленнее. На втором листе остановился. Я смотрела на его лицо. И впервые за неделю в нём не было усталости. В нём была боль.
– Где ты это взяла?
– В бабушкиной шкатулке.
Он молчал.
– Андрюш.
– Подожди.
Он встал, прошёл до фонаря, постоял спиной ко мне. Я не торопила.
Когда вернулся, сел рядом, взял мою руку.
– Вер. Это ведь одиннадцать лет.
– Одиннадцать.
– Одиннадцать лет она знала. И молчала.
– Андрюш. Может, она не знала точно про это.
– Знала. Бабушка сказала ей, что квартира на меня. Просто сказала, что переоформила сразу. Чтобы мать не лезла. А по бумагам – с двадцати пяти лет. Я был совсем мелкий, я ничего не помню. А мама все эти годы рулила этим домом, как своим. И я думал, что он её. Все думали, что он её. Соседи. Я.
– Не все.
– А кто?
– Лидия Павловна.
– Откуда ты её-то?..
– Я к ней утром заходила. Она бабушке подругой была.
Андрей закрыл лицо ладонями. Сидел так минуту.
– Вер. Я не знаю, что с этим делать.
– Зато я знаю!
Он поднял голову.
– Что?
– Мы вернёмся, положим конверт на стол и подождём, пока она скажет правду. Сама.
– А если не скажет?
– Скажет. Ей самой надоело.
* * *
Домой мы вернулись в десятом часу. Тамара Игоревна сидела на кухне, перед ней стояла нетронутая чашка чаю.
– Долго гуляли.
– Мам. Сядь нормально.
– Я и так сижу.
– Сядь.
Она села прямее. Цепь – звено за звеном.
Андрей положил конверт на стол. Аккуратно. Между сахарницей и солонкой.
– Это что? – спросила она.
– Открой.
Она открыла. Достала листы. Я смотрела на её лицо. Оно не изменилось. Только цепь под пальцами шла быстрее.
– Это бабушкино.
– Я читал.
– Андрюш. Это не то, что ты думаешь.
– А что?
– Бабушка перед смертью бредила. У неё было плохо с головой.
– У нотариуса с головой тоже было плохо?
Тамара Игоревна молчала.
– Мам.
– Что ты от меня хочешь?
– Правду.
Она положила листы на стол. Сверху прижала их ладонью. Как будто они могут улететь.
– Я твоя мать. Я тебя растила одна. С пяти лет, после Миши. Мне было тридцать четыре года. Тридцать четыре. У меня была работа в библиотеке за копейки, ты, долги его, и бабушка, которая меня терпеть не могла. И ты думаешь, я не имею права на эту квартиру?
– Имеешь. Если бабушка тебе её оставила. Она оставила её мне.
– Ты бы и так получил. Куда я денусь.
– Когда, мам? Мне двадцать восемь.
Она впервые подняла голову. И я увидела – её глаза были сухие, очень сухие. Как у человека, который давно разучился плакать.
– Я хотела продать.
– Что?
– Я хотела продать эту квартиру. И уехать.
– Куда?
– В область. К Геннадию. Он один, я одна. Дом у него, сад, огурцы свои. Я устала, Андрюш. От Москвы, от лестницы этой, от соседей, которые меня сорок лет здороваться отказываются. Я хотела жить.
– А я?
– А тебе двадцать восемь. У тебя жена. Снимете. Молодые снимают, и ничего, живут.
– Мам, ты хотела продать дом, который тебе не принадлежит.
– По бумагам у нотариуса – пока не двадцать пять. А тебе двадцать восемь. Значит, ты собственник. Я бы тебя попросила.
– Когда ты собиралась попросить?
– На той неделе.
– И поэтому Веру выгоняла? Чтобы быстрее уговорить?
Она опустила голову.
– Я не выгоняла. Я предложила пожить отдельно.
– Мам.
– Хорошо. Выгоняла. Я думала, без неё ты быстрее согласишься. Я тебя знаю. С женой ты в неё смотришь. А со мной – в меня.
Андрей встал. Подошёл к окну. Я видела его спину. Плечи у него были опущены, как будто на них положили мешок.
– Мам. Почему ты не сказала?
– А ты бы что? Согласился?
– Я бы подумал.
– Вот именно. Подумал. А я уже подумала. За тебя.
Тамара Игоревна аккуратно сложила листы обратно в конверт. Положила конверт на середину стола.
– Забирай. Твоё.
Андрей не оборачивался. Я тихо встала, подошла к нему сзади, положила руку на спину. Он накрыл мою ладонь своей.
– Мам, – сказал он, не оборачиваясь. – Никто тебя отсюда не гонит.
Она усмехнулась.
– Спасибо, сынок.
– Я серьёзно. Это твой дом. И мой. И Веры. Сколько хочешь – столько живёшь. А если в область решишь – съезди, посмотри. Я тебя отвезу.
– А квартиру?
– Квартира моя. И я её не продам. Тут бабушка жила. И мы будем.
Она кивнула. Один раз. Сухо.
– А Геннадий? – спросила я. Сама не знаю почему.
Тамара Игоревна посмотрела на меня. Долго. Без злости, без улыбки.
– А что Геннадий. Подождёт. Или не подождёт. Как получится.
– Вы любите его?
– Вер.
– Простите.
– Я не знаю. Я с восьмого класса не знаю, что это такое. Сорок лет уже.
Она помолчала.
– Вера. Прости меня. За оладушек.
Я кивнула. Что я могла ещё.
В ту ночь я снова не спала. Но уже по-другому.
Под утро Андрей открыл глаза.
– Вер.
– А.
– Ты как тогда поняла? Что в шкатулке надо смотреть?
Я подумала.
– Никак. Я просто посмотрела на неё и подумала – она тяжёлая.
Он притянул меня к себе.
– Бабушка тебя бы любила.
– Знаю.
– Откуда?
– Лидия Павловна сказала.
Он засмеялся. Тихо, в подушку.
Утром я встала рано. Прошла в гостиную. На стене в углу маятник часов стучал ровно, спокойно. Бабушкина медь поблёскивала в утреннем свете.
На серванте стояла шкатулка. Балерина в розовой пачке держала ногу на весу.
Я провела пальцем по фарфору. Холодный.
Из кухни доносился запах оладьев. Тамара Игоревна гремела сковородкой.
– Верочка, иди завтракать.
Я зашла. На столе стояли три тарелки. На моей лежало пять оладий.
Я села. Свекровь налила мне чаю.
– Сахар?
– Без.
– Я помню.
Она села напротив. Цепь спокойно лежала у неё на ключице. Пальцы её не трогали.
– Тамара Игоревна.
– Что, Вер?
– Тесно вам с нами?
Она посмотрела на меня. И впервые за неделю улыбнулась. Не той улыбкой, которой режут варёную курицу. Другой. Усталой.
– Поживём – увидим.
Я кивнула.
И мы стали есть оладьи. Втроём.
Где-то в гостиной тикали бабушкины часы.