– Я блинчиков напекла. И котлет наготовила. На неделю хватит.
Мама стоит в дверях с сумками. Две огромные клетчатые сумки, как у челноков в девяностых. Я точно знаю, что там: контейнеры с едой, подписанные маминым почерком. «Котлеты — разогреть 2 мин.» «Блины — со сметаной вкуснее».
Я смотрю на неё и не могу понять, что чувствую.
Мама приезжает каждую неделю. Иногда на несколько дней.
Час на автобусе. Потом двадцать минут пешком от остановки. В семьдесят два года. С сумками.
– Мам, ну зачем ты опять столько тащила?
– А как же? Вам же надо.
Нам надо. Это её любимая фраза. Вам надо поесть нормально. Вам надо отдохнуть. Вам надо, чтобы кто-то с Тошкой посидел.
И она сидит. Пока я работаю — она катает с ним машинки. Пока я сплю — она гуляет с ним во дворе. Пока я в душе — она читает ему книжку.
Тошка её обожает.
– Баба Лала! — орёт он, когда она появляется. И несётся к ней со всех ног.
Мама подхватывает его, хотя ей тяжело. Я вижу, как она морщится. Но Тошке этого видеть не нужно, поэтому она улыбается.
– Тошенька мой, — говорит она. — Как же ты вырос.
Он вырос за неделю. Она говорит это каждый раз.
Прогулка до остановки
Мы идём втроём. Тошка между нами, держит за руки обеих — меня и маму. Пытается подпрыгивать, чтобы мы его раскачивали.
– Ещё! — требует он.
Мама смеётся, но я вижу — устала. Сумки несу я, пустые теперь, лёгкие.
– Мам, — говорю я. — Я хотела спросить.
– Что?
– Почему ты никогда не отказываешь?
Она поворачивается ко мне. Тошка тянет её за руку, но она не замечает.
– В смысле?
– Ну, когда я звоню и прошу приехать. Ты же ни разу не сказала «не могу». За два года — ни разу.
Пауза. Мама смотрит куда-то вперёд, на дорогу.
– А зачем мне отказывать?
– Ну, мало ли. Планы. Дела. Здоровье, в конце концов.
– Какие у меня планы, Яна?
Она говорит это без упрёка. Просто констатирует факт. И от этого мне становится не по себе.
– Мам, ты же можешь куда-то ездить. Путешествовать. С подругами встречаться.
Она усмехается.
– С какими подругами? Зина умерла в прошлом году. Валя еле ходит. Маша переехала к дочери в Краснодар.
Я молчу. Тошка нашёл палку и тащит её за собой.
– А путешествовать… Куда мне путешествовать? Одной? Я за всю жизнь дальше Анапы не была. И то один раз, тебе пять лет было.
Анапа. Я смутно помню. Море. Мама держит меня за руку. Больше ничего.
– Мам, — говорю я осторожно. — Но ты же можешь… не знаю. Найти себе что-то. Для себя.
Она молчит так долго, что я уже думаю — обиделась. Тошка убежал вперёд, гоняет голубей. Мама останавливается у скамейки.
– Присядем на минутку, — говорит она. — Ноги гудят.
Садимся. Она смотрит на Тошку и говорит:
– Яна, я всю жизнь искала для себя. И знаешь что нашла?
– Что?
– Тебя.
У меня перехватывает горло.
– Я тебя одна растила, — продолжает она. — Работала на двух работах. Отец твой исчез, когда тебе три года было. Денег не было. Помощи не было. Моя мама умерла рано, ты её почти не помнишь.
Я не помню. Только фотографию. Женщина в платке, строгое лицо.
– И я справлялась, — говорит мама. — Одна. Потому что выбора не было. Потому что ты — это всё, что у меня было.
Тошка подбежал, сунул мне в руку каштан.
– Мама, дай!
– Красивый, — говорю я машинально. Горло сжато.
– Подожди, дай скажу, — мама берёт Тошку к себе на колени. — Я никогда тебе не жаловалась. Не хотела, чтобы ты чувствовала себя виноватой. Но сейчас скажу. Я не знаю другой жизни. Понимаешь?
Я киваю.
– У меня не было молодости — я работала. Не было отпусков — не на что было ездить. Не было мужа — твой отец оказался не тем человеком. И когда ты выросла и уехала, я думала — ну вот, теперь поживу. Но как жить — я не знаю. Я не умею.
Что она делала, пока я взрослела
Мама рассказывала мне это по кусочкам. Никогда сразу, всегда между делом.
Как она вставала в пять утра, чтобы успеть на первую работу — уборщицей в школе. Как бежала на вторую — продавцом в ларьке. Как приходила домой в девять вечера и ещё проверяла мои уроки.
Как шила мне платье на выпускной, потому что на покупное не было денег. Как плакала ночами, когда я болела, а скорая не ехала. Как отказывала себе во всём, чтобы у меня было хоть что-то.
Я тогда не понимала. Думала — так у всех. Думала — это нормально, когда мама уставшая и грустная.
Теперь понимаю.
И от этого понимания хочется выть.
Мы дошли. Тошка устал, просится на руки. Беру его, он обнимает меня за шею и смотрит на маму.
– Баба, не зай, — говорит он.
Мама гладит его по голове.
– Баба скоро приедет. Через недельку.
– Через недельку, — повторяет она и целует его в макушку.
Автобус уже на подходе. Я вижу его за поворотом.
– Мам, — говорю я. — Спасибо.
Она смотрит на меня.
– За что?
– За всё. За то, что приезжаешь. За блины. За Тошку. За то, что ты есть.
Она машет рукой.
– Брось.
– Я серьёзно.
Автобус останавливается. Двери открываются.
– Мам, — говорю я. — Я не хочу, чтобы ты жила только ради нас.
Она останавливается.
– Я хочу, чтобы у тебя было что-то своё. Хоть что-то. Хобби. Поездка. Что угодно.
Мама смотрит на меня долго. Потом улыбается.
– Яна, ты — моё хобби. Ты и внуки. Это и есть моё «что-то своё».
И заходит в автобус.
Дорога домой
Тошка уснул у меня на руках. Тяжёлый. Иду медленно, не тороплюсь.
Плачу.
Не от грусти. От чего-то большего, чему я не знаю названия.
Моя мама прожила жизнь для меня. А теперь живёт для моих детей. У неё нет своих интересов, потому что она не успела их найти. Нет подруг, потому что все разъехались или умерли. Нет сил на путешествия, потому что эти силы ушли на то, чтобы я стала собой.
И я не знаю — благодарить её или плакать.
Наверное, и то, и другое.
Олег вернулся с работы и нашёл меня на диване. Я смотрела в потолок.
– Что случилось?
– Маму отвезла.
– И что?
– Мы поговорили.
Он сел рядом. Не спрашивал — ждал.
– Она всю жизнь жила для меня, — сказала я. — А теперь живёт для внуков. И это всё, что у неё есть.
– И тебя это расстраивает?
Я думала.
– Не расстраивает. Пугает.
– Почему?
– Потому что я боюсь стать такой же. И одновременно боюсь, что не смогу.
Олег помолчал.
– Твоя мама счастлива, — сказал он. — По-своему. Ты видела её с Тошкой? Она светится.
Я видела.
– Может, это и есть её жизнь, — продолжил Олег. — Не хуже твоей. Просто другая.
Просто другая.
Я повторяла эти слова, пока не уснула.
На следующее утро я позвонила маме.
– Алло?
– Мам, как доехала?
– Нормально. Автобус полупустой был, даже села.
– Мам, — сказала я. — Давай я в следующий раз к тебе приеду? С Тошкой. Покажу ему, где ты живёшь.
Пауза.
– Зачем? У меня тесно. И готовить негде толком.
– Мам. Мне не нужна готовка. Мне нужна ты.
Она молчала. Потом сказала — тихо, почти шёпотом:
– Правда?
И в этом «правда» было столько всего. Столько лет одиночества. Столько привычки быть нужной только в одном качестве — помощницы. Столько страха, что без блинов и котлет она никому не интересна.
– Правда, — сказала я. — Мы приедем в субботу. И ты ничего не готовь. Я сама что-нибудь привезу.
Мама засмеялась. Впервые за долгое время — засмеялась.
– Ну ты даёшь, — сказала она.
– Договорились?
– Договорились.
Я положила трубку и почувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. Не благодарность — это было бы слишком просто. И не вина — этого уже хватит.
Что-то новое.
Может, просто любовь.
Та, которая не измеряется котлетами.