Галина Петровна проснулась от того, что по кухне шуршали пакеты.
Не громко — аккуратно. Так шуршат люди, которые не хотят будить, но уже решили, что имеют право быть здесь первыми.
Елена стояла у стола в пальто, не снимая шарфа, и раскладывала что-то по маленьким ячейкам пластикового контейнера. На крышке маркером было написано: «ПН», «ВТ», «СР», «ЧТ». Дальше — «ПТ», «СБ», «ВС». Буквы были ровные, чужие.
— Мам, только не вставай резко, — сказала Елена, не оборачиваясь. — Я сейчас чай поставлю.
Галина Петровна не вставала резко. Она вообще в последнее время старалась вставать так, как будто под ней тонкий лёд: медленно, без звука, чтобы никто не вздрогнул.
Она села на край дивана и посмотрела на контейнер. Таблетки были разные: белые кругляши, бледно-розовые овалы, один жёлтый — как кусочек дешёвой карамели.
— Это что? — спросила Галина Петровна.
— Чтобы тебе было проще, — Елена поставила чайник. — Ты забываешь.
Слово «забываешь» прозвучало легко. Почти ласково. Как «укутайся», как «не простудись».
Галина Петровна открыла рот, чтобы сказать, что не забывает. Что вчера помнила номер автобусного маршрута, на котором ездила ещё в девяностых. Что помнит, где в шкафу лежит заначка на похороны, и даже помнит, сколько там — ровно 18 500, потому что она перекладывала мелкими купюрами, чтобы потом никого не просить.
Но Елена уже наливала воду в чашки. И говорила дальше — так, как говорит человек, который выучил текст и боится сбиться:
— Сегодня нам надо заехать в поликлинику. Быстро. Просто возьмём справку, и всё. Потом поедем посмотрим пансионат. На пробу.
— На пробу… — повторила Галина Петровна.
Слово было из другой жизни: колбаса на рынке «на пробу», духи «на пробу», работа «на испытательный срок».
Не мать.
Елена поставила перед ней чашку и наконец посмотрела в глаза.
— Мам, ты же сама говорила, что тебе одной тяжело.
Галина Петровна правда говорила. Не так. Она говорила про батарею, которая шумит по ночам. Про кран, который капает. Про соседа сверху, который слушает телевизор так, будто глухой и один.
Она не говорила, что ей тяжело быть самой собой.
Елена достала из сумки папку с прозрачными файлами. Папка была толстая, как школьный дневник отличницы. Из неё торчали цветные закладки.
— Вот тут паспорт. Вот тут полис. Вот тут… — она листала, не давая Галине Петровне разглядеть. — Всё готово. Мы просто зайдём. Это формальность.
Слово «формальность» стало вторым.
Галина Петровна вспомнила, как когда-то в библиотеке приходили люди и просили «формально» списать книгу, потому что «она всё равно никому не нужна». И она тогда стояла над книгой, как над человеком, которого собираются вычеркнуть.
— А зачем справка? — спросила она.
Елена на секунду замолчала. В этом молчании было что-то слишком гладкое, как пауза в выступлении.
— Чтобы тебя не мучили вопросами, мам. Чтобы всё было спокойно. Ты же знаешь… сейчас везде бумажки.
Она сказала «везде», но посмотрела куда-то мимо, как будто речь шла не о «везде», а о чём-то конкретном. О том, что уже случилось, но пока не названо.
Галина Петровна сделала глоток чая. Чай был слишком крепкий.
— Ты на работу сегодня не опоздаешь? — спросила она.
Елена улыбнулась, и улыбка была хорошая. Такая, которую показывают на совещаниях.
— Я всё рассчитала.
Галина Петровна посмотрела на часы. Было 8:10. Елена всегда считала. Она считала время, деньги, слова.
Когда они вышли из подъезда, во дворе уже стояла машина Елены — чистая, с блестящими стёклами. Елена открыла дверь Галине Петровне, как открывают дверь пожилому человеку в чужом городе: быстро и с правильным выражением лица.
— Держись, мам. Скользко.
Скользко было не на асфальте. Скользко было внутри, где всё время казалось, что можно сделать неверный шаг — и тебя уже не подхватят.
В поликлинике пахло мокрыми куртками и чем-то сладковатым, аптечным. Очередь была короткая. Елена подошла к регистратуре и сразу сказала фамилию — громко, уверенно, будто это слово открывало двери.
Галина Петровна стояла рядом и видела, как регистраторша смотрит не на неё, а на Елену. Смотрит, как на человека, который решает.
— Она у нас… ну вы понимаете, — сказала регистраторша так, будто объясняла соседке, почему бабушка в очереди без талона.
Галина Петровна повернулась.
— Что значит «у нас»? — спросила она.
Елена положила ладонь ей на локоть. Ладонь была тёплая. Почти заботливая.
— Мам, не начинай, — тихо сказала Елена. — Пожалуйста.
«Не начинай» — это было третье слово. Оно уже не ласкало. Оно ставило границу.
В коридоре стояли пластиковые стулья. Галина Петровна села. Елена достала телефон, набрала кому-то сообщение и посмотрела на часы.
— 12 минут, — сказала она вслух. — Успеем.
Галина Петровна смотрела на Елену и пыталась вспомнить, когда дочь начала говорить про людей, как про задачи.
Елена была всегда умной. Елена в первом классе сама учила стихи. Елена в пятом классе сама попросила репетитора по английскому. Елена в университете работала по ночам, чтобы платить за курсы.
Галина Петровна тогда гордилась.
А потом Елена устроилась в компанию, где всё было про «результат». Там людей называли «ресурсом». Там улыбались, когда надо, и молчали, когда выгодно.
Галина Петровна видела, как эта новая речь постепенно вытесняет домашнюю.
Врач принял их быстро. Кабинет был маленький, стол завален бумагами. Врач — мужчина с усталым лицом — не поднялся. Он только кивнул Елене, как знакомой.
— Проходите, — сказал он.
Елена сразу села ближе к столу. Галина Петровна — на край стула, чуть в стороне.
Врач открыл её карту, полистал.
— Галина Петровна… — произнёс он. — Год рождения…
— Пятьдесят второй, — сказала Елена.
Врач кивнул и не посмотрел на Галину Петровну.
— Жалобы есть? — спросил он.
— Да, — сказала Елена. — Есть. Она… путается. Может уйти в магазин и забыть, зачем пошла. Может рассказывать посторонним… ну… странные истории. Я переживаю.
Галина Петровна почувствовала, как у неё внутри что-то тонкое натянулось.
— Я не путаюсь, — сказала она.
Врач на секунду поднял взгляд, и в этом взгляде было раздражение. Как будто заговорила не пациентка, а помеха.
— Галина Петровна, вы сейчас где находитесь? — спросил он.
— В поликлинике, — ответила она.
— Какой сегодня день?
— Вторник.
Врач сделал пометку.
— Сколько вам лет?
— Семьдесят три.
— Кто президент? — спросил врач и чуть улыбнулся, как будто это был тест для ребёнка.
Галина Петровна не ответила сразу. Она почувствовала, что вопрос не про президента. Вопрос про то, имеет ли она право быть взрослой.
— Я не обязана это вам доказывать, — сказала она.
Елена резко повернулась.
— Мам…
Врач вздохнул и снова опустил взгляд в бумагу.
— Хорошо. Мы сделаем так, — сказал он. — Я оформлю справку о… — он подбирал слова, не глядя. — …о необходимости наблюдения. Это формально. Для социальных служб. Чтобы вам было проще организовать уход.
Елена потянулась к столу.
— Спасибо. И это… — она наклонилась ближе и сказала тише, но Галина Петровна услышала: — Как договаривались.
Галина Петровна услышала именно эти слова. Не «спасибо». Не «помогите». А «как договаривались».
Врач быстро написал что-то, поставил печать.
Галина Петровна увидела на листе свою фамилию и какие-то чужие формулировки. Она не успела прочитать — Елена уже забрала бумагу, сложила в папку, как кладут в папку не документ, а решение.
— Всё, мам, поехали, — сказала Елена слишком бодро.
В машине Елена включила музыку — спокойную, офисную, без слов. Галина Петровна смотрела в окно на серые дома и думала о слове «договаривались».
Она думала: с кем ещё можно договориться про человека?
У пансионата было красивое название — «Тихий берег». Берега рядом не было, только парковка и аккуратные кусты, обрезанные по линейке.
На ресепшене улыбалась молодая девушка. Елена сразу заговорила как с клиентом:
— Нам на пробу. Месяц. Вот документы.
— Стоимость 58 000 в месяц, питание включено, — сказала девушка, всё так же улыбаясь.
Галина Петровна услышала цифру и почувствовала, как у неё во рту стало сухо.
Елена не дрогнула.
— Хорошо.
Галина Петровна хотела спросить: откуда деньги? Но вопрос был не про деньги. Вопрос был про то, что её жизнь сейчас оценили в 58 000 — и даже не спросили, согласна ли она.
Им показали комнату: две кровати, тумбочки, окно с жалюзи. В комнате пахло свежим порошком и чужими духами.
— Мам, тут нормально, — сказала Елена. — И никто не будет… — она остановилась. — Ну, ты понимаешь.
«Ты понимаешь» — это было четвёртое.
Галина Петровна подошла к окну. На улице шёл мелкий снег.
— Я домой хочу, — сказала она.
Елена подошла ближе.
— Дом — это не стены, мам. Дом — это когда о тебе заботятся.
Слова были красивые. Только сказаны они были так, как будто это презентация.
— Я хочу к себе, — повторила Галина Петровна.
Елена выдохнула.
— Мам, ты сейчас не думаешь о последствиях. Я думаю. Я должна думать.
Она сказала «должна» так, как будто это оправдывало всё.
Вечером Елена привезла Галине Петровне сумку с вещами. Разложила всё по полкам. Повесила халат.
— Телефон я заберу на ночь, — сказала она. — Ты его всё равно теряешь. Завтра привезу обратно.
— Я не теряю, — сказала Галина Петровна.
— Мам, не спорь, — Елена улыбнулась. — Я устала.
И ушла.
Когда дверь закрылась, Галина Петровна села на кровать и посмотрела на тумбочку. На ней стояла кружка с логотипом «Тихий берег». В кружке была вода.
Вода была как в больнице — комнатной температуры, без вкуса.
Ночью Галина Петровна не спала. Соседка по комнате храпела тихо, как будто стеснялась. В коридоре кто-то прошёл, и шаги были мягкие.
Галина Петровна лежала и пыталась понять, где именно её жизнь свернула.
Она вспомнила вчерашний вечер — у Елены был корпоратив. Елена настояла, чтобы мама зашла «на пять минут», «поздороваться». «Ты же красивая у меня», — сказала она. И купила ей новый платок.
Галина Петровна пришла, действительно поздоровалась. И кто-то из коллег Елены спросил:
— А вы кем работаете?
И Галина Петровна, как всегда, начала рассказывать — про библиотеку, про книги, про то, как люди в девяностых приходили греться и читать газеты. Она рассказала, как один мужчина приносил ей яблоки, потому что ему было одиноко. Она рассказала, как одна девушка плакала над письмом и просила не выбрасывать его.
Она не заметила, как Елена стояла рядом и улыбалась так, как улыбаются, когда внутри всё сжато.
А потом дома Елена сказала:
— Мам, ты иногда говоришь… лишнее. Понимаешь? Ты позоришь меня.
Слово «позоришь» прозвучало тяжело. И в этот момент Галина Петровна впервые подумала, что дело не в её памяти.
Дело в её голосе.
Утром Елена не приехала. Не привезла телефон. Написала через администратора: «Я занята, завтра».
Завтра тоже не приехала.
На третий день Галина Петровна попросила у администратора позвонить. Ей дали старый телефон на стойке и сказали: «Только быстро».
Галина Петровна набрала номер Валентины Сергеевны — соседки из подъезда. Рука дрожала, но цифры она помнила.
— Валя… — сказала она, когда услышала голос. — Ты можешь прийти?
— Галка? — Валентина Сергеевна сразу стала серьёзной. — Ты где?
— Меня… — Галина Петровна хотела сказать «посадили», но сказала иначе: — Я тут. В пансионате. Елена сказала, что на пробу. Но я… я не понимаю, что происходит.
Валентина Сергеевна молчала секунду. Потом сказала:
— Я приеду сегодня. Держись.
Когда Валентина Сергеевна вошла в комнату вечером, она выглядела так же, как всегда: серое пальто, платок, сумка через плечо. Она не делала вид, что «всё хорошо».
Она просто посмотрела на Галину Петровну и сказала:
— Рассказывай.
Галина Петровна рассказала. Про справку. Про «как договаривались». Про то, что телефон забрали. Про то, что ключи… ключи она даже не знала где. Елена унесла второй комплект «на всякий случай».
Валентина Сергеевна слушала, не перебивая. Потом сказала:
— Справка какая?
— Я не читала. Она сразу забрала.
Валентина Сергеевна кивнула.
— Значит так. Мы делаем независимую. Не в вашей поликлинике. Поняла?
— А можно? — спросила Галина Петровна.
— Можно, — коротко сказала Валентина Сергеевна. — И нужно.
Галина Петровна смотрела на соседку и чувствовала, как внутри появляется что-то похожее на твёрдое. Не уверенность. Просто опора.
— Елена… — сказала она. — Она же дочь.
Валентина Сергеевна не сказала «как она могла». Она сказала:
— Дочь тоже может быть человеком, который боится. Только пусть боится за свой счёт, а не за твой.
На следующий день Валентина Сергеевна привезла распечатку с адресом и временем. Сказала:
— Комиссия. В частном центре. Не переживай. Ты просто отвечай. Как умеешь.
Галина Петровна хотела спросить, сколько стоит. Но Валентина Сергеевна уже махнула рукой:
— Не об этом думай.
В назначенный день Елена появилась сама. Она вошла в пансионат быстро, без улыбки.
— Мам, собирайся. Я тебя забираю. У нас встреча.
— Какая? — спросила Галина Петровна.
Елена посмотрела на Валентину Сергеевну, как на лишний предмет.
— А вы кто? — спросила она.
— Соседка, — спокойно сказала Валентина Сергеевна. — И человек, который не любит, когда пожилых делают удобными.
Елена побледнела.
— Вы вмешиваетесь не в своё дело.
— В моё, — сказала Валентина Сергеевна. — Я с ней живу рядом двадцать лет. И знаю, когда у человека голова на месте.
Елена резко повернулась к матери:
— Мам, ты что творишь?
Галина Петровна смотрела на дочь и не могла подобрать слова. Всё, что было, — это то самое «скользко».
— Я хочу понять, что у меня с головой, — сказала она наконец. — Если ты говоришь, что я… что я забываю. Я хочу, чтобы мне сказали не вы, а… кто-то другой.
Елена коротко засмеялась. Смех был сухой.
— Конечно. Прекрасно. Теперь у нас ещё и независимая экспертиза. Ты понимаешь, как это выглядит?
Галина Петровна услышала главное: «как это выглядит».
Не «как ты живёшь». Не «как тебе». А «как это выглядит».
В машине Елена молчала. Вела быстро. На светофорах стучала пальцами по рулю.
— Ты хоть знаешь, сколько это стоит? — спросила она вдруг, не глядя.
— Нет, — честно ответила Галина Петровна.
Елена выдохнула.
— Я плачу 58 000 в месяц за твой пансионат. Я плачу ипотеку. Я работаю по двенадцать часов. А ты… — она не договорила.
Галина Петровна сказала:
— Я тебя не просила платить.
Елена резко повернулась.
— Конечно. Ты никогда не просишь. Ты просто делаешь так, что я должна.
Это было уже не про память. Это было про долг.
В независимом центре было тихо. Не пахло мокрыми куртками. Пахло кофе. Администратор говорил уважительно.
Комиссия — двое специалистов — задавали вопросы спокойно. Смотрели на Галину Петровну, а не мимо неё.
— Где вы сейчас живёте? — спросили.
— В своём доме… — Галина Петровна запнулась и честно добавила: — Сейчас в пансионате. Дочь привезла. На пробу.
— Вам там комфортно?
Галина Петровна не знала, что сказать. Комфорт — это когда у тебя есть право закрыть дверь.
— Там чисто, — сказала она.
— Вы понимаете, зачем вас привезли? — спросили.
Галина Петровна посмотрела на Елену. Елена сидела в углу и смотрела в телефон, как будто её тут нет.
— Думаю, чтобы я не мешала, — сказала Галина Петровна.
Специалист не изменился в лице. Только записал что-то.
Елена подняла голову.
— Мам!
Галина Петровна впервые не отвела взгляд.
— Я так думаю, — повторила она тихо.
После вопросов специалист попросил Елену выйти на пару минут.
Елена вышла, хлопнув дверью чуть сильнее, чем надо.
Специалист посмотрел на Галину Петровну.
— Галина Петровна, вам кто-то говорил, что у вас деменция?
Слово было неприятное, как чужая вещь в твоём шкафу.
— Мне говорили, что я забываю, — ответила Галина Петровна. — И что нужна справка. Для спокойствия.
Специалист кивнул.
— Мы не ставим диагнозов в бытовом разговоре. Мы даём заключение о том, насколько человек ориентирован и понимает значение действий. Вы понимаете?
Галина Петровна кивнула.
— Тогда скажите, — продолжил специалист. — Если вам дадут бумагу и скажут «подпиши», вы понимаете, что подписывать надо только то, что вы прочитали?
Галина Петровна почувствовала, как у неё внутри поднялось что-то горячее и сразу остыло.
— Понимаю, — сказала она.
— Хорошо.
Через час им вынесли заключение. Лист бумаги с печатью. На нём было написано сухо, но ясно: ориентирована, понимает смысл действий, память сохранна в бытовом объёме. Без страшных слов. Без приговоров.
Елена потянулась к листу сразу.
— Дайте сюда, — сказала она.
Галина Петровна держала лист крепко. Рука дрожала, но она не отпускала.
— Это моё, — сказала она.
— Мама, не позорь меня, — сказала Елена, и голос у неё сорвался. — Пожалуйста. Дай сюда. Мы дома поговорим.
— Я не позорю, — сказала Галина Петровна. — Я живу.
Елена замерла. Потом резко сказала специалисту:
— Вы понимаете, что вы сейчас разрушили мне жизнь?
Специалист спокойно ответил:
— Мы только описали состояние человека.
Елена повернулась к матери. Глаза были сухие, но лицо — белое.
— Поехали, — сказала она.
По дороге домой Елена молчала. Молчание было плотное. В нём было всё, что она не говорила вслух.
Дома Елена открыла дверь своим ключом. Галина Петровна заметила: ключ был тот самый — второй комплект. Он звякнул о металлическое кольцо, и этот звук был почти смешной, если бы не был страшный.
— Мам, — сказала Елена, когда они вошли. — Давай без театра. Ты же понимаешь, что я делала это ради тебя.
— Ради меня? — переспросила Галина Петровна.
Елена раздражённо махнула рукой.
— Да! Чтобы ты не бегала по улице и не рассказывала людям… всякое. Чтобы на работе не шептались. Чтобы всё было… достойно.
Галина Петровна услышала ещё одно слово: «достойно».
— Ты стыдишься меня, — сказала она.
Елена сжала губы.
— Я устала оправдываться, мам. Ты не понимаешь, в каком мире я живу. Там нельзя быть… — она поискала слово. — …неуправляемой.
Галина Петровна медленно прошла на кухню. Села. Руки положила на стол. Смотрела на свою чашку. Чашка была старая, с отколотым краешком. Она любила эту чашку.
Елена стояла напротив и ждала, что мать скажет что-то “правильное”. Что мать скажет: «Извини». Что мать скажет: «Я постараюсь меньше говорить». Что мать станет удобной.
Галина Петровна сказала:
— Ты договаривалась с врачом?
Елена не ответила сразу. Потом тихо сказала:
— Это была благодарность. Там все так делают.
— Сколько? — спросила Галина Петровна.
Елена вздохнула.
— Тридцать.
Галина Петровна кивнула. Тридцать тысяч — как будто это сумма, за которую можно купить тишину.
— Ты хотела, чтобы я подписала бумаги? — спросила она.
Елена резко подняла голову.
— Какие бумаги?
Галина Петровна посмотрела на папку на столе. Толстая папка лежала в Елениной сумке. Елена инстинктивно придвинула сумку ближе к себе.
И этим движением сказала больше, чем словами.
— Мам, — голос Елены стал мягким, почти умоляющим. — Ты не понимаешь. Это просто оформление. Чтобы я могла решать за тебя, когда ты… когда будет хуже.
— А если не будет? — спросила Галина Петровна.
Елена отвернулась.
— Будет.
Галина Петровна поняла: Елена решила заранее. Елена уже живёт в будущем, где мать — проблема.
— Я хочу видеть бумагу, — сказала Галина Петровна.
Елена улыбнулась — опять той самой офисной улыбкой.
— Зачем тебе? Ты всё равно не разберёшься.
Галина Петровна медленно поднялась.
— Я разберусь, — сказала она. — И если ты не покажешь, я уйду.
— Куда? — Елена резко повернулась. — В пансионат? Ты думаешь, там тебя будут держать бесплатно?
Галина Петровна сказала:
— Я могу жить у себя. В своей квартире.
Елена замолчала. И в этой паузе Галина Петровна впервые увидела — не дочь, не руководительницу, не красивую женщину. Она увидела человека, который боится потерять контроль.
— Квартира… — сказала Елена тихо. — Мам, ты не понимаешь. Квартира — это… это ресурс. Мы могли бы…
Галина Петровна не дослушала. Она поняла достаточно.
Вечером Елена ушла, хлопнув дверью. Сказала на прощание:
— Я не ожидала от тебя такого.
Галина Петровна осталась одна. В своей кухне. В своём запахе. В своей чашке.
Она сидела долго. Слушала, как капает кран. Этот звук был родной.
Потом она встала, открыла шкаф и достала чайник. Внутри чайника лежал маленький конверт. Она когда-то спрятала туда записку — на случай, если вдруг с ней что-то случится, и никто не поймёт, где искать документы.
Она развернула записку. На ней был список: паспорт — верхняя полка, документы на квартиру — в коробке из-под обуви, деньги — в банке из-под кофе.
Она добавила ещё одну строчку. Рука дрожала. Но буквы получились ровные.
«Валентине Сергеевне — ключ. Если меня увезут — она знает.»
Потом Галина Петровна достала документы на квартиру. Переложила их в другое место. Не потому что «прячется». А потому что впервые поняла: дом можно потерять не от пожара. Дом можно потерять от улыбки “по графику”.
На следующий день она поехала к нотариусу — не в тот же район, где Елена всех знает. В другой конец города. Валентина Сергеевна поехала с ней.
Галина Петровна не говорила, зачем. Не оправдывалась. Только сидела в автобусе и смотрела в окно.
В кабинете она сказала ровно:
— Я хочу изменить распоряжение. Я хочу, чтобы квартира после моей смерти не перешла автоматически дочери.
Слова прозвучали страшно. Как удар. Но удар был тихий.
Валентина Сергеевна рядом не вмешивалась. Только положила ладонь на спинку стула — как будто была стеной.
Когда они вышли, Валентина Сергеевна спросила:
— Ты уверена?
Галина Петровна не сказала «да». Она сказала:
— Я больше не хочу быть удобной ценой собственного дома.
Елена позвонила вечером.
— Мама, — сказала она, и голос был тише. — Мне сказали, что ты… что ты ходила… Это правда?
Галина Петровна молчала.
— Мама, ты что, решила мне отомстить? — голос Елены дрогнул. — Ты понимаешь, что ты делаешь?
Галина Петровна держала трубку в руках и смотрела на свои пальцы. Они были старые. Но они держали.
— Я решила себя защитить, — сказала она.
Елена замолчала. Потом сказала:
— Ты меня убиваешь.
Галина Петровна не ответила сразу. Она подумала: сколько раз она сама слышала от Елены «не начинай». Сколько раз молчала, чтобы не быть “позором”.
— Ты живая, — сказала она. — И я живая. Просто ты хотела, чтобы я была тихой.
Елена коротко выдохнула.
— Я… я просто не справляюсь, — сказала она.
Это было первое честное, что прозвучало от Елены за все эти дни.
Галина Петровна закрыла глаза. И всё равно не сказала, что «всё хорошо». Потому что «всё хорошо» было бы снова удобством.
— Я не могу жить так, будто меня уже нет, — сказала она. — А ты не можешь жить так, будто у тебя всё под контролем. Мы обе не можем.
Елена не ответила. Только дышала в трубку.
— Приезжай, — сказала она наконец. — Поговорим.
Галина Петровна не сказала «да». Не сказала «нет». Она посмотрела на чайник на плите. На записку внутри. На чашку с отколотым краешком.
— Я подумаю, — сказала она.
И положила трубку.
Потом села на кухне и сидела так, будто ждала не звонка, а решения. Решения не “суда”. Решения жизни.
И она не знала, что выберет завтра.
Она знала только одно: теперь у неё есть бумага с печатью, и эта печать не про память. Она про право быть взрослой.
А вы как считаете: Галина Петровна защитилась — или всё-таки перегнула, лишив дочь квартиры после своей смерти?
Спасибо, что дочитали до конца! Поставьте лайк и подпишитесь, чтобы мы не потерялись ❤️