Помню, как дед Михалыч, наш сосед по лестничной площадке, сидел на скамейке у подъезда с потухшими глазами. Было это летом девяносто второго. Только вчера он был главным инженером завода, уважаемым человеком, к мнению которого прислушивались даже директор. А сегодня... Сегодня он просто сидел и молчал.
— Миша, — позвал он меня тихо, — иди-ка сюда.
Я подошёл. Дед Михалыч достал из кармана потёртую записную книжку в коричневом переплёте. Такие книжечки были у всех инженеров тех времён — с формулами, расчётами, телефонами коллег.
— Видишь? Тридцать пять лет я эту книжку заполнял. Каждая страница — это решённая задача, это спасённый механизм, это предотвращённая авария. А теперь... — он махнул рукой в сторону киоска, где толпились челноки с китайскими курточками, — теперь вот этого никому не нужно.
Я тогда не понял всей глубины его слов. Мне было шестнадцать, и казалось, что новое время — это здорово, это свобода, это джинсы и жвачка на каждом углу.
В Советском Союзе опыт был валютой. Настоящей, весомой валютой. Когда мой отец пришёл на машиностроительный завод после института, его прикрепили к старому мастеру Семёнычу. Три года отец ходил за ним по пятам, записывал каждое слово. Семёныч учил не по учебникам — он передавал то, что невозможно было найти ни в одной книге.
— Слышишь, как токарный станок поёт? — спрашивал он. — Вот эта нотка, тонкая такая? Это резец затупился. Через час заготовку испортит.
И отец учился слушать станки. Учился понимать, где деталь даст трещину через полгода работы, хотя на глаз всё выглядело идеально. Учился тем мелочам, которые делали из обычного инженера настоящего профессионала.
За эти знания люди были готовы платить уважением. Помню, как к нашему соседу дяде Васе, электрику, стояла очередь из жильцов. Он мог починить любой прибор — от утюга до телевизора. Приходили даже из соседних домов. И никто не думал о деньгах — несли банку варенья, картошки мешок, помогали дрова наколоть.
— Василий Петрович, холодильник барахлит, — говорила тётя Зина с третьего этажа.
— Приду вечером посмотрю, — отвечал дядя Вася. — Только компрессор, поди, накрылся. Достану на базе, поменяем.
И действительно доставал. И менял. И холодильник работал ещё лет десять. Потому что знал, как и что делать.
В советское время мастера передавали опыт как эстафетную палочку. В каждом цеху были свои легенды — токари, которые делали детали с точностью до микрона без всяких компьютеров. Сварщики, чьи швы держались десятилетиями. Наладчики, способные запустить любой, даже самый капризный станок.
Моя мама работала швеёй на фабрике. Там старшая мастерица Клавдия Ивановна могла по одному взгляду на человека сказать, какой размер ему нужен, где подогнать, какую ткань выбрать. Она чувствовала материал руками — брала отрез и точно знала, как он поведёт себя после стирки, растянется или сядет.
— Девоньки, — говорила она молодым швеям, — учитесь не на скорость работать, а на качество. Вещь должна служить человеку, а не развалиться через месяц. Совесть должна быть.
И этому учились. Годами. Мама рассказывала, как первые полгода ей доверяли только подшивать подкладку. Зато потом, когда научилась, могла сшить костюм, который сидел как влитой.
А потом пришли девяностые. И всё перевернулось.
Помню тот августовский вечер девяносто первого. Отец пришёл домой бледный. Молча сел на кухне, закурил. Мама испуганно смотрела на него.
— Всё, — сказал он наконец. — Завод встаёт. Заказов нет. Держат только часть цехов. А остальных... в неоплачиваемый отпуск.
— Как нет заказов? — не поняла мама. — Вы же оборонку делали, станки для всей страны!
— Какая оборонка, Галь? Какая страна? — отец усмехнулся горько. — Страны-то больше нет.
Тогда я видел, как рушится мир. Не громко, не с грохотом. Тихо рушился — по вечерам на кухнях, где люди с высшим образованием и тридцатилетним стажем думали, как прокормить семью.
Дед Михалыч пытался устроиться куда угодно. Но везде звучало одно:
— Вам сколько лет? Пятьдесят восемь? Понимаете, нам нужны молодые, энергичные.
— Но у меня опыт! — возражал он. — Я тридцать пять лет в машиностроении!
— Видите ли, — смущённо отвечал менеджер в дешёвом галстуке, — нам сейчас станки не нужны производить. Мы торгуем. Продаём. Купли-продажи. Здесь другое надо уметь.
Другое. Вот это слово я запомнил навсегда. Оказалось, что всё, чему учили десятилетиями, стало «другим». Не нужным.
Мой отец в итоге пошёл работать охранником на рынок. Инженер-конструктор второй категории, защитивший диссертацию, разработавший узел для станка, который до сих пор используется — стоял с дубинкой у входа. Получал в три раза меньше, чем двадцатилетний парень, торговавший турецкими куртками.
— Пап, — спросил я однажды, — а может, сам торговать начнёшь? Вон дядя Серёжа со второго подъезда челночит, в Турцию ездит. Говорит, нормально зарабатывает.
Отец посмотрел на меня долго и ответил тихо:
— Миш, я тридцать лет учился делать вещи. Настоящие вещи, которые работают, приносят пользу. А торговать... это не моё. Не умею я впаривать людям то, что им не нужно.
Дядя Вася, наш электрик, тоже пытался приспособиться. Открыл маленькую мастерскую — чинил технику за деньги. Но просуществовал недолго. Люди перестали чинить — стало проще выбросить и купить новое. Китайское, дешёвое. Которое сломается через год, но зато не надо ждать, пока мастер разберётся.
— Василий Петрович, — говорили ему, — зачем платить пятьсот рублей за ремонт утюга, если новый стоит восемьсот?
— Но этот новый через полгода сгорит! — возражал дядя Вася.
— Ну и что? Тогда ещё один куплю. Время сейчас такое.
Время такое. Время одноразовых вещей. И одноразовых людей с их многолетним опытом.
Клавдия Ивановна с маминой фабрики пыталась устроиться на новое швейное производство. Там штамповали дешёвые вещи для рынка. Её взяли, но через неделю уволили.
— Говорят, медленно работаю, — рассказывала она маме, вытирая слёзы. — Представляешь? Я — медленно! Которая тридцать лет костюмы шила! А им надо, чтобы юбку за пятнадцать минут сляпала. Какая разница, что швы кривые, подкладка топорщится. Главное — быстро и дёшево.
Помню, как летом девяносто третьего мы сидели всё у того же подъезда — я, дед Михалыч, отец, дядя Вася. Пили чай из термоса, который принесла мама. Было тепло, светило солнце, но на душе у всех было тоскливо.
— Знаешь, Толь, — сказал дед Михалыч моему отцу, — я вот всю жизнь думал, что главное — это научиться чему-то по-настоящему. Стать мастером своего дела. И тогда ты нужен, тебя ценят. А оказалось... — он замолчал, подыскивая слова. — А оказалось, что всё это можно обнулить. За одну ночь. Как будто и не было ничего.
— Не обнулить, Михалыч, — возразил дядя Вася. — Опыт-то никуда не делся. Он в нас, в наших руках, в голове.
— Толку-то, если он никому не нужен?
— А детям нашим пригодится, — вступил отец. — Вот Мишка вырастет, может, времена изменятся, опять ценить начнут людей, которые реально что-то умеют делать, а не только языком молоть.
Прошли годы. Времена действительно изменились. Постепенно, медленно начали опять говорить о качестве, о профессионализме, о мастерстве. Но те люди, которые несли в себе настоящий опыт советской школы — многих уже не стало. Дед Михалыч не дожил до нового времени. Дядя Вася тоже ушёл.
Мой отец на пенсии иногда сидит вечерами и перелистывает старые чертежи. Гладит пожелтевшую бумагу и вздыхает. Я знаю, о чём он думает. О том времени, когда инженер был уважаемой профессией. Когда опыт ценился на вес золота. Когда мастерство передавалось из рук в руки как самое дорогое наследство.
Та ночь девяносто первого года отняла у целого поколения не просто работу или стабильность. Она отняла смысл. Смысл всех тех лет учёбы, труда, совершенствования. Она сказала: всё, что вы умеете, больше не важно. Учитесь заново. Или уходите.
И многие ушли. Не все смогли переучиться в пятьдесят лет. Не все захотели отказываться от своих принципов ради выживания. Для них опыт обесценился действительно за одну ночь. Но память о них, о настоящих мастерах, об их золотых руках и светлых головах — эта память бесценна. И никакие девяностые её не обнулят.
Присоединяйтесь к нам!