Обычно я не разбираю антресоли зимой. Да и зачем — всякой всячины там за пять десятков лет накопилось столько, что и вспоминать страшно. Уж сколько раз зарекалась: «Весной выброшу! Летом разберу!» и всё не доходили руки. А тут в феврале — ни с того, ни с сего — захотелось навести порядок. Может, потому что внуки давно не приезжали, а зима выдалась особенно длинная.
Я поставила табуретку, поднялась к самому верху — и вот она, старая, пузатая коробка из-под обуви. Её-то я искала года три назад, когда Марина просила старые фотографии. Но коробка всё это время как будто пряталась от меня — и вот, попалась в руки именно сегодня.
Я спрыгнула на пол (деревянный скрипнул, привычно откликнулся) и уселась прямо там, на ковре. Что-то даже забавно в этом было — как будто я опять та девчонка восьмидесятых с взбитыми кудрями и короткой чёлкой.
В коробке были фотографии, поздравительные открытки, засушенные цветочки между страниц пожелтевшей тетрадки... И вдруг — конверт. Мой собственный почерк, пара смущённых сердечек на клапане, приклеенных каким-то розовым клеем. Я узнала этот конверт сразу.
Я писала это письмо себе самой. Лет в семнадцать, в последний день школы, когда казалось, что вся жизнь — впереди, и всё обязательно произойдёт.
Если честно — я совсем забыла о нём. И, конечно, не планировала читать этот детский лепет спустя сорок лет.
Я замерла, держа в руках свой знакомый почерк — и будто поддержала сама себя, маленькую.
«Нелли, — написано почти наискосок, — ты счастлива? Ты не забыла, о чём мечтала?..»
Пауза. Я чувствовала, как тепло от старого письма поднимается по пальцам — и что-то давнее, забытое, стало раскручиваться в душе, как снег в мартовском ветре.
Откуда это чувство — немного грусти, немного волнения?.. Вроде бы просто нелепый фрагмент прошлого, а внутри что-то защемило.
Я переехала за стол, налила крепкого чая, взяла булочку с маком. Больше никого в доме, — только я и это письмо. И — тишина, такая зимняя, такая домашняя, что аж щемит.
Письмо начиналось с простых слов. Но с каждым предложением будто отворялась дверь в тот, забытый, мир моей юности...
Я долго не могла решиться — читать или просто вернуть письмо обратно, закрыть коробку и снова отложить разговор с собой на потом. Но разве можно устоять, когда собственная юность так явно тянет тебя за рукав?
Села у окна. За ним хрустел заснеженный февраль, дома напротив барабанили по стеклам дождём и ветром — а внутри меня раскрывался лёгкий весенний сквозняк: запахи старой бумаги, тонкие тени на скатерти, невидимые воспоминания, которые оживают только ночью или в такие вот странные послеобеденные часы.
Разорвав конверт — нет, аккуратно, чтобы не повредить бумагу, — я вытянула листок. Почерк мой прежний, но какой он острый был тогда, остроугольный, решительный, с сердечками и завитушками.
— Здравствуй, взрослая Нелли, — начиналось письмо, — если ты это читаешь, значит, у тебя нашлось время остановиться. Я очень хочу, чтобы ты не была грустной. Чтобы помнила: ты мечтала писать книги, ходить в красном плаще по набережной, ездить в странные города и… чтобы у тебя был свой большой сад. С яблонями и сиренью.
Мечтала написать книгу... Глупости, правда? Я же даже дневники свои бросила на втором курсе. Красный плащ? Был, но потерялся на даче ещё в конце девяностых. Сад? Ну, яблони растут. Три штуки возле бани. Сирень тоже есть, только она почему-то отцвела прошлой весной особенно быстро.
Я улыбнулась. Легко, грустно, без упрёка. Да мало ли чего мы на себе намечтали…
Мне стало интересно — а что же я из этого исполнила, что оставила, что даже не попробовала?
Следующая фраза письма махнула мне рукой из прошлого:
— Если у тебя есть друзья, настоящие, не теряй их — даже если они далеко. Если ты обидела маму — срочно попроси прощения. Если не любишь свою работу — всё ещё можешь всё поменять.
Мама... Как часто её не хватает именно в феврале. Почти двадцать лет без мамы, а кажется — только вчера мы собирали вместе варенье в полнолуние и жарили оладьи по воскресеньям.
Я снова зачиталась. А дальше: совсем детские зарисовки. Как я хотела, чтобы у меня была белая кошка и велосипед. О том, что «я, наверное, стану учительницей русского или продавщицей книжного»… Всё это так наивно, тепло, чисто.
И вдруг — будто ком в горле.
— Нелли, ты счастлива? Ты смеёшься каждый день?
— Ты научилась никому не завидовать и быть благодарной?
— Ты умеешь просить о помощи?
Я даже вслух засмеялась, и в комнате заструился пар от чая, будто мне кто-то подмигнул: «ну-ка, ответь!»
Я счастлива?
Не знаю. Я многое утратила, что-то сохранила, а многое так и осталось только внутри.
Я стала серьёзнее, чем хотелось бы, но и мудрее — хотя иной раз и раздражаюсь по пустякам.
Я смеюсь каждый день?
Иногда плачу и раздражаюсь. А порой смеюсь: над собой, над смешными роликами, над старушкой-соседкой, над детской неловкостью внуков. Но чтобы каждый день?.. Наверное, стала сдержаннее.
Про зависть и благодарность…
Я завидовала, по молодости точно. Потом отпустило. Благодарностью научилась говорить — но не всегда вслух.
И ещё — просить о помощи… Ох, здесь совсем туго. Хоть это письмо, словно заботливая мама, гладит меня по голове и снова повторяет: «Не бойся… Можно попросить… Кто-то тоже хочет тебе помочь…»
Захлопывая письмо, я вдруг почувствовала, как много времени ушло на ожидание. На «потом», на «весной обязательно…», на «в следующем году уж точно…».
— Интересно, — сказала я вслух, будто приятельнице за чаем, — а что если сегодня что-то сделать в первый раз за долгие годы? Просто так, не дожидаясь будущей субботы.
В доме стало неожиданно светло, будто кто-то включил лампу на кухне.
Всё ведь ещё не закончено…
Посмотрела — а за окном уже не февраль, а какая-то ранняя весна семнадцати лет: в небе голубизна, вороны собрались на берёзе, а мне снова хочется чего-то невозможного.
Я подошла к синему телефону в коридоре. Просто взяла трубку — и, не сомневаясь, набрала номер подруги, с которой не общалась с десяток лет. Сколько было причин, чтобы не звонить: загруженность, усталость, неловкость. А сегодня, после письма, все эти «важные» причины показались вдруг ничтожными.
— Алло? Ленка? Приветствую! — голос мой дрожал, а сердце билось, как у школьницы перед первым балом.
— Нелли? Неужели это ты?.. — Голос Лены — удивлённый, чуть хриплый, но тёплый — как варенье из крыжовника в июле.
И мы болтали — будто не прошло этих десятков лет. Про сад, который разросся, про детей, про грусть и радости, про маму, про сирень, про кота, про ту самую книгу, которую я так и не написала.
— А пиши, почему нет? — вдруг сказала Лена. — Ведь у тебя есть, что рассказать. Сколько радостей, каких-то смешных историй... Я бы почитала!
Вот и точка в кольце: на круге жизни узнаю себя ту, юную, честную, с дерзкой мечтой про книгу.
После разговора мне стало не просто легче — наполнилось как-то светом всё. Словно кто-то смахнул пыль со всех углов, распахнул окна.
Я подумала: а зачем ждать весны, чтобы наводить порядок? Зачем откладывать этот красный плащ, яблони, сирень, написанные и не написанные письма — когда любая минута может быть началом нового дня?
Я вынесла на балкон старый стул, укрылась шерстяным пледом, взяла тетрадь с мягкой обложкой… и наконец впервые серьёзно села писать — не для кого-то, а для себя.
То, о чём мечтала девочка семнадцать лет, вдруг стало возможным для женщины, прожившей столько разных зим.
Я писала — и смеялась, и даже плакала, и всё было настоящим: пар от чая, рука, скользящая по бумаге, соседка, что бродит по двору в тапках.
В этот вечер я поняла: счастье — оно не где-то в будущем. Оно — в этих строчках, в смешных диалогах с Лёней, в яблоневых ветках за оконным стеклом.
Письмо я потом сложила обратно в коробку. Нет, не чтобы забыть, — наоборот, чтобы иногда к нему возвращаться. Вот как к тихой пристани возвращаются уставшие лодки: набраться сил, выплакать лишние слёзы, спросить у самой себя — всё ли на месте, всё ли не потеряно по дороге?
С тех пор многое оказалось другим. Я чаще стала пить чай на балконе, писать длинные и короткие рассказы. Иногда печатала их для Лены — она их читала, смеясь, звонила вечером и говорила: «Напиши ещё!» А я смеялась в ответ и всё время думала — как же мне их тогда не хватало, этих разговоров, этих воскресных смешков через трубку...
Яблони весной зацвели особенно пышно. Сирень росла прямо у забора, и запах её ложился на плечи, как лёгкая шалинка после долгой зимы.
И, наверное, впервые за много лет я перестала ждать будущего — потому что "счастье" вдруг стало ощущаться здесь и сейчас.
Из письма из прошлого, из этого разговора с собой родилась какая-то особенная свобода. Я вдруг поверила: даже на пятом десятке жизни всё можно начать сначала.
Может быть, не в красном плаще и не с новым велосипедом, но с прежней верой — в себя, в мир, в то, что "мечты сбываются", если позволишь им войти в свою жизнь хотя бы на полшажка.
…В тот вечер я погладила белого кота, сварила для себя оладьи, вспомнила маму — и, как тогда, в семнадцать, написала самой себе короткое письмо:
«Дорогая Нелли из будущего!
Пусть тебе всегда будет куда возвращаться.
И не забывай пить чай на балконе, смеяться без повода и Беречь своих.
Ты молодец, что не побоялась ответить самой себе».
Всё-таки удивительная вещь — эти маленькие письма. Они могут заменить целую весну.