У нас был идеальный вечер. Вот правда, как с картинки глянцевого журнала, только живой, настоящий. Пахло хвоей, запеченной уткой с яблоками и мандариновыми корками. Жена, Лена, смеялась над чем-то, раскладывая салфетки. Дочка, пятилетняя Соня, пыталась незаметно стащить шоколадную шишку с елки.
Я стоял у окна, глядел на падающий снег и думал: "Господи, спасибо. Просто спасибо за то, что все дома, все здоровы".
И в этот самый момент, разрезая уютный гул телевизора, на столе зажужжал мой телефон. Вибрация была такой противной, настойчивой. Я подошел лениво, думая, что это спам или поздравление от банка. Бросил взгляд на экран.
И время остановилось.
На экране светилось одно слово. Четыре буквы, которые когда-то значили для меня целый мир, а потом стали синонимом боли.
"ОТЕЦ".
Лена замерла с салатницей в руках. Она увидела, как изменилось мое лицо.
- Кто там, Сереж?
- Отец, - выдавил я, чувствуя, как горло перехватывает спазм. - Звонит.
Десять лет. Десять долгих лет тишины. Я не знал, где он, с кем он, жив ли он вообще. И вот, 7 января, в Рождество.
Палец завис над зеленой кнопкой. "Ответь! - кричал внутренний голос, тот самый, детский, наивный. - Это же твой папа! Вдруг он умирает? Вдруг он изменился? Рождество же!".
Но тут память, безжалостная и четкая, как кинопроектор, отмотала пленку назад. И я увидел совсем другой вечер.
Машинка без колес
Мне десять лет. Я сижу на подоконнике, дышу на стекло, рисую рожицы и смотрю в темноту двора.
Тоже Рождество. Мама на кухне гремит кастрюлями, но я слышу, что она не готовит. Она плачет. Тихо так, чтобы я не расстроился.
Отца нет уже два дня. Он ушел "за хлебом" и исчез. Мы знаем, что это значит. Это значит, что он встретил друзей. Или того самого "зеленого змия", который жил в нашей семье на правах третьего, самого требовательного родственника.
- Сережка, иди поешь, - зовет мама. Голос у нее тусклый, серый.
- Я папу жду. Он обещал. Он сказал, что подарит мне машину на радиоуправлении. Красную.
Я верил. Знаете, в детстве вера в отца - она какая-то бесконечная, иррациональная. Даже когда он подводит раз за разом, ты думаешь: "Ну сегодня-то точно все будет иначе".
Замок в двери скрежетнул ближе к полуночи. Я сорвался с подоконника, вылетел в коридор.
- Папа!
Он стоял в проеме, держась за косяк. Шапка набекрень, пальто расстегнуто, хотя на улице минус двадцать. И этот запах... Запах перегара, мороза и какой-то безнадежности. Тяжелый, липкий дух человека, который снова проиграл битву со своей слабостью.
- А, сын... - язык у него заплетался. Глаза были мутные, как прокисшее молоко. Ждешь...
Он пошатнулся, шагнул вперед, не разуваясь. Грязные ботинки оставили черные следы на чистом линолеуме, который мама натирала с утра.
- Я это... подарок тебе... - он полез во внутренний карман, долго возился, чертыхался.
У меня сердце замерло. Принес! Не забыл!
Отец вытащил коробку. Яркую, красивую. Там, за прозрачным пластиком, действительно была машина. Красная. Джип. Моя мечта.
Он протянул ее мне, но руки его не слушались. Коробка выскользнула из ослабевших пальцев. Она упала на пол. И тут отец, пытаясь поймать равновесие, сделал неуклюжий шаг.
ХРУСТ.
Этот звук я помню до сих пор. Тяжелый зимний ботинок со всего маху опустился прямо на хрупкий пластик коробки.
Я закричал. Не от боли - от ужаса. Я бросился поднимать подарок.
Машинка была раздавлена. Колеса вывернуты, красный корпус треснул пополам, обнажая проводки.
Я поднял на него глаза. Полные слез, обиды, непонимания.
- Папа... Ты сломал...
Он посмотрел на меня, потом на машину. И вместо того, чтобы обнять, извиниться, сказать хоть что-то человеческое, он вдруг разозлился. Пьяные часто злятся, когда чувствуют свою вину.
- Чего ревешь? - гаркнул он, брызгая слюной. - Мужик ты или нет? Клеем склеишь! Подумаешь, цаца какая... Я ему подарок принес, а он нос воротит...
Он прошел в комнату, не раздеваясь, и рухнул на диван. Через минуту раздался храп.
А я сидел в коридоре, на грязном полу, прижимая к груди обломки красного джипа, и понимал, что склеить можно пластик. А вот то, что хрустнуло у меня внутри, склеить уже не получится.
Холодный чай и горячая обида
Телефон на столе продолжал вибрировать. "ОТЕЦ".
Второе воспоминание ударило еще больнее. Это было ровно десять лет назад. Мне двадцать пять. Я только женился на Лене. Мы жили бедно, снимали "однушку" с бабушкиным ковром на стене, но были счастливы.
Я решил попытаться наладить мосты. Думал: ну вот, я взрослый, он постарел, может, теперь мы сможем общаться как люди?
Пригласил его в гости. Сказал: "Пап, приходи, с невесткой познакомлю. Пирог испечем".
Он пришел. И с порога я понял - ошибки учат не всех. Он был "тепленький". Нет он не падал, нет. Но этот его стеклянный взгляд, эта развязность движений, эта наглая ухмылка... Он уже "принял для храбрости" по дороге.
Лена волновалась страшно. Накрыла стол, надела лучшее платье. Она так хотела понравиться моему отцу. Мы сели за стол. Отец сразу потребовал "штрафную".
Я налил ему чаю.
- У нас сухой закон, пап. Мы не пьем.
Он скривился, как будто лимон проглотил.
- Подкаблучник, - буркнул он. - Ну ладно, давай свой чай.
Лена тут же подскочила, налила ему в красивую чашку, поставила перед ним.
Он сделал глоток и вдруг с грохотом опустил чашку на блюдце. Чай расплескался на скатерть.
- Это что такое? - его голос загремел на всю кухню.
- Чай, Иван Петрович... - пролепетала Лена. - С бергамотом...
- Помои это, а не чай! - заорал он. - Ты свекра встречаешь или кого? Почему холодный?!
Чай был нормальный. Горячий. Просто ему нужен был повод. Ему нужно было выплеснуть свою злобу, свою неудовлетворенность жизнью на кого-то, кто слабее.
- Ты что, безрукая? - он повернулся к Лене, нависая над ней. - Мать-то не учила, как гостей принимать? Или такая же...
И он произнес слово. Грязное, липкое слово в адрес моей жены. Из-за чая. Из-за пустяка.
Лена побелела. У нее задрожали губы.
В этот момент во мне что-то щелкнуло. Тот десятилетний мальчик, который плакал над машинкой, исчез. Появился мужчина.
Я встал. Спокойно так встал, отодвинул стул.
- Вон, - сказал я. Тихо, но так, что он замолчал на полуслове.
- Чего? - он вытаращил глаза. - Ты как с отцом разговариваешь, щенок?
- Вон из моего дома, - повторил я громче. - И забудь сюда дорогу. Пока не научишься уважать мою семью - у тебя нет сына.
Он ушел, проклиная нас, хлопая дверьми, крича на весь подъезд, что вырастил неблагодарную свинью. С тех пор мы не виделись.
Выбор
- Сереж? - голос Лены вернул меня в реальность.
Телефон затих. Экран погас. Но через секунду загорелся снова. Он звонил опять.
Лена подошла ко мне, положила руку на плечо. Она - святая женщина. Она все помнит, но сердце у нее слишком доброе.
- Может, возьмешь? Все-таки Рождество... Вдруг ему плохо? А он один.
Я посмотрел на нее. На дочку, которая возилась у елки. Представил, что сейчас я подниму трубку. И что я услышу? Извинения? Раскаяние?
Нет. Я знал этот сценарий наизусть. Сначала он будет давить на жалость: "Сынок, я старый, я больной...". Потом попросит денег. А если я откажу или начну читать мораль - польется грязь.
Он испортит нам вечер. Он испортит нам праздник. Он принесет в наш теплый, пахнущий выпечкой дом тот самый запах холодного подъезда и перегара.
Я быстро набрал сообщение тетке, сестре отца. Она с ним общается.
"Теть Люб, привет. С Рождеством. Отец мне названивает. У него что-то случилось? В больнице?"
Ответ пришел мгновенно, будто она ждала.
"Привет, Сереженька! Да какое там в больнице... Сидит дома, пьет с утра. Собутыльники разошлись, ему скучно стало, поговорить не с кем. Денег хочет занять, мне уже звонил, я послала. Не бери трубку, нервы только вымотает. Пьяный он, лыка не вяжет".
Я выдохнул. Это не был крик о помощи. Это был эгоизм. Обычный, махровый эгоизм человека, который вспоминает о близких, только когда ему нужна "жилетка" или кошелек.
Я посмотрел на телефон. Он звонил в третий раз.
- Нет, Лен, - сказал я твердо. - Не возьму.
- Ты уверен? - тихо спросила она.
- Абсолютно.
Я нажал кнопку блокировки звука. Потом перевернул телефон экраном вниз.
Это было странное чувство. Смесь вины (всё-таки отец!) и огромного, звенящего облегчения.
Я подошел к дочке.
- Пап, смотри, я машинку нашла! - Соня протянула мне игрушку. Это была не машина, а елочная игрушка в форме паровозика. Целая. Красивая.
Я подхватил Соню на руки, вдохнул запах ее волос. Вот он, мой мир. Хрупкий мир, который я строил по кирпичику. Мир, где никто не кричит, не бьет посуду и не оскорбляет женщин.
И моя главная задача как мужчины - защищать этот мир. Даже если защищать его приходится от собственного отца.
Мы сели ужинать. Утка была восхитительной. Мы смеялись, смотрели "Один дома" и пили чай. Горячий чай с бергамотом.
А телефон лежал экраном вниз. Он еще пару раз вибрировал, а потом затих.
Многие скажут, что я черствый. Что отец есть отец, и в Рождество надо прощать даже самых падших. Но я уверен: простить - не значит позволить снова вытирать об себя ноги.
Или я не прав, и гордыня взяла верх? Женщины, матери, скажите честно: вы бы взяли трубку, зная, что на том конце только пьяная брань и просьбы денег? Жду ваше мнение в комментариях.👇
- Рекомендую прочитать: