Дмитрий спал, отвернувшись от Ульяны. Нет, не он отвернулся – она, надувшись на него еще вечером, заснула, отгородившись молчаливой стеной обиды. Дмитрий и не помнил, из-за чего сыр-бор: то ли забыл поблагодарить за ужин, то ли поскупился на комплимент. В соседней комнате, в своей кровати, мирно посапывал семилетний Вадик, которого Дмитрий обещал завтра взять на рыбалку.
Вдруг, сквозь дрему пробился тихий детский плач.
– Приснится же такое, – пробормотал Дмитрий и перевернулся на другой бок. Едва успел провалиться в сон, как плач повторился. Но это был не Вадик – совсем другой звук, жалобный плач младенца. Дмитрий поднялся, прошел на кухню и выглянул в окно. Фонарь заливал двор желтоватым светом, но кроме колышущихся теней никого не было видно. Хотел было вернуться в постель, как вдруг плач раздался снова, совсем рядом. Надев тапки, Дмитрий вышел на крыльцо. Прямо перед дверью стояла плетеная корзина, а в ней, лежал младенец.
Личико ребенка сморщилось, словно у старого мудреца, и тут же тихий плач, не надрывный крик, а интеллигентная печаль, наполнил воздух. Дмитрий и сам не верил своим глазам, ища подтверждения у реальности. Убедившись, что это не игра воображения, огляделся в поисках хоть кого-то, кто мог бы пролить свет на происходящее. Ни души. Он наклонился, подхватил корзину и направился к дому. Вихрь мыслей терзал сознание, но одна, словно заноза, никак не отпускала, сверлила мозг, не давая покоя.
Из спальни вышла Ульяна. Увидев корзину в руках Дмитрия, она спросонья потерла глаза.
– Что это? – прошептала она, еще не замечая содержимого.
– Ребенок, – пробурчал Дмитрий.
– Какой ребенок? – недоверчиво переспросила она, заглядывая в корзину.
Глаза ее, и без того большие, расширились до невероятных размеров.
– Где ты его взял? Что это за ребенок?
– Подбросили, наверное, – тихо ответил Дмитрий.
Ульяна бережно откинула одеяльце и достала ребенка. В корзине лежала бутылочка с молоком и скомканная записка.
Одной рукой прижимая к себе ребенка, другой она судорожно разглаживала смятый листок.
«Дима, – читала она, и буквы плясали перед глазами, – это твоя дочь, Вера. Я уезжаю в Турцию. Свидетельство о рождении в корзине. Ей пять месяцев. Прощай».
Ульяна выронила записку, словно обожглась, и застыла, не находя слов, с немым вопросом в глазах, полных боли и непонимания.
Дмитрий опустил взгляд, избегая ее испепеляющего взора.
– Не буду оправдываться. Так уж вышло. Ребенка надо покормить, – пробурчал он хмуро.
– Вот и корми! И чтоб ни тебя, ни этого ребенка здесь не было! Проваливай!
– Да куда же я ночью-то? – попытался возразить Дмитрий.
– Мне все равно! Я дышать рядом с тобой не могу! Задохнусь! Я сказала – вон! – её крик разорвал тишину, и Верочка, вздрогнув, сморщила лобик и залилась плачем. Дима торопливо схватил корзину, на ходу натягивая брюки и куртку, и выскочил из дома. Будь он один, переночевал бы в бане. Но с ребенком – куда? Пусть и лето, а ночью прохладно. Он шел по темной улице, прижимая к себе корзину с плачущей дочкой, и редкие капли дождя, словно слезы неба, падали на землю. Он накрыл ребенка курткой, пытаясь укрыть от непогоды. Единственным местом, куда он мог сейчас податься, был дом его матери, Варвары Никитичны, жившей через три улицы. Подойдя к дверям, он робко постучал, боясь напугать мать. Знал, что пока она встанет, нащупает свою палочку и, приковыляет к двери, нужно время. Дима подождал немного, потом снова тихонько постучал. Услышав шаркающие шаги, он тихо произнес:
– Ма, это я, Митя.
Загремел крючок, и дверь распахнулась.
– Ты чего это, средь ночи? Что стряслось? – встревоженно спросила мать, кутаясь в шаль.
– Ма, я не один… с ребёнком. Нам больше некуда.
– С каким ребёнком? Ничего не понимаю…
– Потом всё объясню, не сейчас. Её покормить нужно.
– Господи, батюшки… махонькая-то какая! Чем же её кормить? Молоко нужно.
– Да тут есть бутылочка, только молоко холодное.
Варвара Никитична оживилась, достала железную миску, вылила туда молоко из бутылочки и поставила на огонь. Подогрев, капнула себе на запястье, проверяя температуру.
Девочка жадно зачмокала, прильнув к соске. Насытившись, она тут же уснула, умиротворенно посапывая. Варвара Никитична принялась искать простыни, которые можно было бы использовать для пелёнок.
– Что им не живётся спокойно… – ворчала она, но в голосе слышалась скорее забота, чем раздражение.
– Твой, что ли?
– Мой, мама… Скорее всего, мой.
– И как это понимать? Ты что, Ульяне изменил?
– Выходит, изменил.
– Весь в отца, царствие небесное Вите… Тот тоже охоч был до женских юбок, – перекрестившись, укоризненно произнесла мать.
– Да не охоч я, мама… Так получилось… Пьяный был, толком ничего не помню.
– А это тебя от вины не избавляет, - строго проговорила она.
– Да я и не говорю, что не виноват. Ладно, пойдём спать.
Дмитрий сдвинул два кресла, соорудив подобие кровати, бережно положил туда девочку, а сам примостился рядом на диване. Сон не шёл. В голове всплывали обрывки воспоминаний. Больше года назад он ездил в район за стройматериалами для фермы. В десяти километрах от районного центра дорога проходила через небольшую деревушку Журавлинку. Дмитрий остановился около магазина, чтобы купить воды. Вышел из магазина, а в кабине его грузовика сидит девица…
— Здравствуйте, простите за наглость, — прозвучал голос, в котором сквозила неприкрытая надежда. — Вы же в район едете? Подбросьте, если не сложно. Я Маргарита, а вас как зовут?
— Дмитрий, — отозвался он, чуть усмехнувшись. — Подброшу, не на себе же тащить. Только вот интересно, вы всегда так запросто в машины к незнакомцам садитесь?
— Ну что вы, я же вижу, вы человек деревенский, — отмахнулась она с обезоруживающей улыбкой.
— Деревенские тоже всякие бывают, и обидеть могут, — возразил Дмитрий, внимательно разглядывая попутчицу.
— У меня интуиция на вас сработала, — заверила Маргарита. — А где в районе останавливаетесь обычно?
— Чаще всего в машине и ночую, — признался он.
— Так чего же вам в кабине мучиться? Я тут неподалеку квартиру снимаю, можно у меня переночевать. Я и ужин приготовлю, поздно ведь уже.
Дмитрий было хотел отказаться, но в искреннем желании помочь, которое читалось в глазах Маргариты, было что-то обезоруживающее. Он согласился. Квартирка оказалась однокомнатной и уютной. Маргарита рассказала, что работает на швейной фабрике. Вскоре на столе появились нарезанные свежие огурцы и дымящаяся жареная картошка. После скромного ужина они разошлись по своим спальным местам: девушка на диван, а он на раскладушку. Утром Маргарита вскипятила чай и соорудила бутерброды. Дмитрий поблагодарил ее за гостеприимство и отправился на склад. Однако загрузка сорвалась. Оказалось, товар перепутали, и теперь нужно было ждать начальника. Дмитрия огорошили новостью: все будет готово только завтра.
Дмитрий, сжимая в руках коробку с тортом, подъехал к дому Маргариты. Она встретила его с лучезарной улыбкой, словно ждала целую вечность. На столе тут же возникла бутылка вина, и вечер закружился в вихре смеха, полуночных откровений и опьяняющих глотков. Утро застало их в одной постели. Голова Дмитрия раскалывалась на части, словно в ней поселились тысячи маленьких молоточков, а в памяти зияла непроглядная пустота. Он кое-как поднялся, долго плескал в лицо холодной водой, пытаясь склеить осколки вчерашнего дня.
Рита, свежая и бодрая, щебетала, как ни в чем не бывало. Когда он засобирался уходить, она обвила его шею руками.
-Димочка, ты обязательно приедешь ещё, правда? – промурлыкала она, глядя ему в глаза.
Дмитрий не мог солгать.
-Прости, Рита, но больше не приеду. Я… я ведь женат, – выпалил он и пулей вылетел из квартиры, словно боялся, что она бросится в погоню.
Жене он ничего не сказал, да и что тут скажешь? А теперь вот эта самая Рита подкинула ему ребенка. И в свидетельстве о рождении, найденном там же, в корзине, черным по белому значилось: Вера Дмитриевна Могилева. Найти его ей не составило труда – он ведь сам обмолвился о своем адресе. Заснул Дмитрий лишь под утро, а разбудил его пронзительный плач ребенка. Он поднялся, словно сомнамбула, и поплелся к соседке.
-Клавдия, можно у тебя молока купить?
-Да что там купить, я так налью, только подоила. А что это ты вдруг за молоком пришёл?
-Да так, надо…
Дмитрий плеснул его в кастрюлю. Молоко, закипело, задышало паром. Он перелил его в бутылочку и опустил в ковш, наполненный ледяной водой, чтобы скорее остудить. В это время Верочка заливалась отчаянным плачем. Варвара нашла в каких-то своих закутках пустышку, оставшуюся, видимо, от Вадика. Дмитрий, наконец, смог накормить малышку.
– Ма, я к председателю, отпроситься надо. Пригляди за Верочкой.
– Конечно, пригляжу.
Ульяна, как всегда спозаранку, отправилась на почту, где прошла вся ее жизнь, каждая буковка, каждая марка были знакомы до боли в пальцах. Но сегодня… Сегодня почта словно взбунтовалась, рассыпалась в руках. Письма с улицы Космонавтов упорно лезли в стопку, предназначенную для Садовой. К девяти утра подоспели почтальонши – Ольга и Анечка.
– Что с тобой, Ульяна? – встревоженно спросила Ольга. – Ты вся белая, как полотно. И почта у тебя – черт ногу сломит.
Ульяна рухнула за стол, спрятала лицо в ладонях и зарыдала.
Женский хор тут же зазвучал утешениями, Аня метнулась за водой.
– Что случилось, с мужем повздорили? – участливо спросила Оля.
– Хуже, – проговорила Ульяна сквозь всхлипы, – мы разводимся.
– Как разводитесь? – Аня всплеснула руками. – Дмитрий Викторович такой мужчина: и хороший, и работящий, и непьющий!
– Зато гулящий, – с горечью вздохнула Ульяна. – Ребенок у него… на стороне.
– Да ты что! – ахнула Ольга. – А он что говорит?
– Да он сам признался, а как это было, мне уже неинтересно. Я его выгнала.
– И даже не выслушала?
– Я его видеть не могу, не то что слушать! – Ульяна снова зарыдала, сотрясаясь всем телом.
– Может, ты погорячилась?
– Какой там! Ребенок – вот он, лежит, пищит… Развод, и дело с концом.
Дмитрий вошёл в кабинет председателя, словно на эшафот.
– Петрович, я хочу декретный оформить, – выпалил он, стараясь говорить как можно более деловито.
Председатель, кряжистый мужик с проницательным взглядом, удивлённо вскинул брови.
– Какой такой декретный? Что-то я не припомню, чтобы Ульяна твоя беременная ходила.
– Это не Ульянин ребёнок… Это мой, – Дмитрий запнулся, словно слова застревали в горле.
– Ишь ты… Вот уж не знал, что ты у нас ходок, Дмитрий… Не знал, —протянул председатель, покачав головой.
– Так получилось… Что теперь поделаешь. Так что насчёт отпуска?
– А ты уверен, что ребёнок-то твой? – прищурился Петрович.
– Думаю, да.
– Думаю – это не ответ. А вдруг кукушка постаралась? Проверь, говорю.
– Да как я проверю-то?
– Ты что, с Луны свалился? Сейчас это просто делается.
– Надо подумать…
– Подумай, – Петрович смягчился. – Даю тебе месяц отпуска. Уладишь дела, а там посмотрим, что дальше делать.
– Спасибо, Петрович.
Дома мать хлопотала на кухне. Дмитрий выгрузил из сумки гору детских принадлежностей – памперсы, пустышки, погремушки, всего, что ему накануне насоветовали купить.
– Ма, а Ульяна не приходила?
– Нет, не приходила, сынок.
– А Верочка-то как на тебя в детстве похожа! Губки твои, носик…
Дмитрий присмотрелся к спящей девочке. Что мать выдумала? Ничего похожего. Хотя… Надо и правда проверить.
Неделю спустя всё было ясно. Отцовство подтвердилось на 99,99 процента. Дмитрий не сразу, но оформил все необходимые документы. Теперь Верочка была его законной дочерью. Декретный отпуск он так и не оформил. Варвара Никитична, да ещё одна девушка, вроде няни, приглядывали за Верочкой в его отсутствие.
Первое время Вадик не приходил, хотя Дима его встречал со школы, разговаривал и звал к себе. Но потом, сначала раз в неделю, а позже чаще, стал наведываться.
– Пап, а ты меня любишь? – доверчиво заглядывал он в глаза.
– Конечно, люблю, сынок. Больше жизни.
– А мама говорит, будто ты только Веру свою любишь.
– Не слушай, что мама говорит, – отец притягивал его к себе. – Я и тебя, и Веру очень-очень люблю. Одинаково.
Они играли весь вечер. Вадик, старательно пыхтя, подавал Вере игрушки, а она, заливаясь смехом, швыряла их на пол. Когда пришло время уходить, Вадик помрачнел. Расставаться с этим новым миром совсем не хотелось.
– Пап, можно я останусь? – тянул он, цепляясь за рукав.
– Я не против, солнышко. Скажи маме, что у нас переночуешь.
– Мама! – радостно заорал Вадик, врываясь в квартиру. – А Вера уже агукает! И ползает! Она такая смешная, как жучок!
– Уроки сделал? – рявкнула из кухни Ульяна.
– Ещё нет…
– Уроки не сделаны, а он по гостям таскается, в няньки вырядился! А мне кто помогать будет?
– Мам, я же всё сделал! И воды принёс, и дрова…
– Всё наскоро, лишь бы успеть к отцу! Боялся, что без тебя там веселье пройдёт! – зло бросила Ульяна, отворачиваясь к плите.
Всё чаще Вадим срывался к отцу. Мать, устав от бесполезных уговоров, и ругала, и в угол ставила, но тщетно. Едва заканчивались уроки, Вадим пулей вылетал из класса, не домой, а к отцу. Там он делал уроки, играл с маленькой Верой, и лишь с наступлением сумерек возвращался домой, хотя сердцем оставался у бабушки. Отец никогда не повышал на него голос, а Верочку Вадик обожал. Она обвивала его своими крохотными ручонками, одаривая беззубой улыбкой.
– Папа, – восторженно кричал Вадик, – а Вера мне улыбнулась!
И осыпал её щечки поцелуями. Дома он больше не делился рассказами о Вере, зная, что мать разозлится.
Встречая Дмитрия в магазине или на улице, она отворачивалась, делая вид, что не узнает. Дмитрий здоровался, пытался заговорить, но Ульяна проходила мимо, не удостаивая его даже взглядом.
Прошло четыре года. Вера пошла в детский сад. Дима, часто вместе с Вадимом, забирал её оттуда. Со стороны, казалось, будто перед тобой счастливая семья, но в этой картине чего-то или кого-то не хватало. Не хватало самого главного – матери.
– Ульяна, чего ты нос воротишь? Ты одна, Дмитрий твой один… Сошлись бы, да и жили, - говорили ей подруги.
-Никогда не прощу его, предатель! Ты бы простила? Тебя не предавали…
-А ты почём знаешь? Всякое бывало. Да и сын твой как к отцу тянется…
Ульяна погрузилась в раздумья. Тоска по мужу терзала сердце, но признаться в этом она боялась даже самой себе. В памяти всплывали картины прошлого: шум танцплощадки, наглый Борька, и он, Дима, как рыцарь, заступившийся за нее. Вот он несет ее на руках с речки, когда она поранила ногу. Вот привозит из поездок диковинные украшения и сладости. Вот сидит у ее постели, когда она болеет, кормит с ложечки, а по ночам нянчится с маленьким Вадиком, давая ей отдохнуть.
"Может, и правда принять его с этой его дочкой? Вадик ведь будет рад…"
Однажды, встретив Дмитрия, она сама решительно подошла к нему.
-Десять лет прожили вместе, а теперь как враги… Может, сойдемся? Не чужие ведь…
Дима улыбнулся, и в улыбке этой читалась надежда.
- Я тоже так думаю. Виноват перед тобой… Давай попробуем все сначала, с чистого листа. Я изменился за это время. И сын будет рад. Ради него, ради себя… давай попробуем.
Через неделю они снова были вместе. Вадим, сияя от счастья, помогал им обустраиваться, ликуя от того, что родители снова рядом.
Только вот Ульяна никак не принимала Верочку, не льнула к ней, не обнимала. По утрам Дима сам расчесывал ее непослушные волосы и заплетал косички. Когда он возвращался с работы, Верочка вихрем неслась навстречу, прижималась к ногам и больше не отходила ни на шаг, словно боялась потерять его вновь. Ульяна одаривала падчерицу поручениями, часто отправляла с сыном на улицу, но, исполнив все, Верочка вновь искала защиты у отца.
Когда они оставались наедине, девочка съеживалась в комок, стараясь не попадаться на глаза. А Ульяна и не стремилась к общению. В каждом взгляде, в каждом жесте Верочки она видела отражение Дмитрия, и это раздражало ее до глубины души.
Однажды Дмитрий вернулся с работы раньше обычного. Войдя в дом, он замер, пораженный увиденным: Верочка, сжавшись, сидела на полу, а Ульяна осыпала ее градом ударов полотенцем.
– Безрукая! – кричала она, захлебываясь злобой. – Я кому говорила не трогать сервиз? Почему не слушаешься?! Я ее кормлю, пою, а она…
Дмитрий вырвал полотенце из ее рук и отшвырнул в сторону. Подхватив рыдающую Верочку на руки, он прижал ее к себе.
– Папочка, папочка, – всхлипывала Вера, – я нечаянно… Я хотела пыль протереть, а чашка упала…
– Тише, моя маленькая, тише, ничего страшного, – шептал он, успокаивая дочь.
Уложив ее в кровать и убедившись, что она уснула, Дмитрий достал чемодан и начал собирать вещи.
- Не вышло у нас, я готов был терпеть многое, но подобного отношения к ребенку не вынесу. Мы уходим, и дочь я не брошу. Она ни в чем не виновата. Бей меня, ругай, кричи, во всем виноват я – и в том, что семью разрушил, и в том, что мужем был неверным. Но ребенок здесь ни при чем.
Ульяна чувствовала, что погорячилась. Зачем она сорвалась? Ну, разбилась чашка, что с того? В ней вдруг вскипела обида на эту девчонку, которая, как ей казалось, отняла у нее мужа. Она опустилась на стул, и слезы хлынули из глаз, горькие слезы жалости к себе, к своей сломанной жизни.
Месяц спустя к дому подкатил элегантный иностранный автомобиль. Из него вышла молодая женщина с модной сумкой в руках.
Дима не сразу узнал Маргариту. Простушка преобразилась в даму, лицо которой скрывал толстый слой косметики.
– Здравствуй, Дмитрий. Я вернулась. Верочка, иди ко мне, родная, посмотри, что я тебе привезла, — пропела женщина, распахивая сумку и выкладывая содержимое на стол.
Вера робко прижалась к отцу, исподлобья глядя на незнакомку.
— Это я, твоя мама. Я за тобой приехала.
— Никуда Вера с тобой не поедет. Это моя дочь, а ты бросила её семь лет назад, — отрезал отец. — Ты лишена родительских прав. Езжай, Вера тебя не знает. Забирай свои подарки, у нас всё есть.
Рита сверкнула глазами, сгребла вещи обратно в сумку и, не прощаясь, двинулась к двери.
— Я ещё вернусь, — бросила она через плечо, словно змея прошипела.
Прошла неделя. Дима вернулся с работы, но Веры нигде не было.
— Ты дочь ищешь? — встретила его соседка. — Так эта приезжала, турчанка твоя. Она её и забрала. Верочка плакала, вырывалась, но та её силком в машину затолкала и увезла.
Дмитрий сел в машину, и мотор взревел, унося его в город, в пучину тревоги. Адрес Риты он помнил. Но там её не было. Не теряя ни секунды, он помчался в полицию, где его встретили равнодушные взгляды и дежурная фраза: "Езжайте домой, сообщим, если что-то узнаем". Но как он мог сидеть сложа руки, когда сердце разрывалось от неизвестности?
Дмитрий, одержимый одной лишь мыслью, объезжал заправку за заправкой, вглядываясь в лица прохожих, словно ища спасения в чужих глазах. На одной из них забрезжил слабый луч надежды: кто-то припомнил похожую машину и женщину, но… девочки с ней не было. Ледяной ужас сковал его душу. Что могло случиться?
Он судорожно набрал номер сына, умоляя его быть на связи, надеясь на чудо, на их внезапное возвращение.
Тем временем, на той самой заправке, некоторое время назад разыгралась своя драма. Пока Маргарита расплачивалась за бензин, маленькая Вера, воспользовавшись моментом, выскользнула из машины. Сначала, затаившись за грязными бочками с песком, она наблюдала за отъезжающим автомобилем, а потом, набравшись храбрости, двинулась вдоль трассы в сторону дома. И словно ангел-хранитель, на её пути возник старый сосед, дядя Гена. Заметив одинокую фигурку, бредущую по обочине, он остановился, не в силах проехать мимо.
Дмитрий, ведомый смутной надеждой что-то узнать или увидеть, выехал на трассу. Сгущались сумерки. Ослепительное солнце било прямо в глаза, и в следующее мгновение машина взмыла в воздух, словно подброшенная неведомой силой, и покатилась, теряя управление, в бешеном кувырке. Очнулся он в больничной палате, и первое, что сорвалось с губ: "Вера… Вера нашлась?»
Как оказалось, он пролежал в забытьи целых две недели. Перенес сложнейшую операцию.
Потом он узнал, что Вадим встретил соседа с Верочкой, собираясь тут же сообщить отцу радостную новость, но телефон молчал, абонент был недоступен. Лишь на следующий день до них донеслась страшная весть об аварии. Верочка, безутешно рыдая, прижималась к Вадиму.
— Не плачь, Верочка, сейчас мы пойдем в храм и будем молиться за нашего папу, — говорила Ульяна, стараясь унять дрожь в голосе.
В храме Верочка немного успокоилась, но Ульяну саму переполнял страх. Ей хотелось выть от отчаяния, но она держалась ради детей. К Диме пока не пускали, велели ждать. Ульяна видела черты мужа в каждом из детей: у Вадика те же непокорные вихры и солнечная улыбка, а у Верочки — точеный носик и нежные губы, как у отца. Ей казалось немыслимым, что Димы может не стать. Если бы не дети, она бы, наверное, потеряла рассудок. Она прижимала к себе Верочку, осыпая ее лицо поцелуями, ища в ней утешение. Вадик вмиг повзрослел, словно в одночасье приняв на себя бремя ответственности. Наконец им разрешили навестить Дмитрия. Все трое робко вошли в палату. Дети кинулись к нему, а Ульяна замерла у порога, не в силах сдержать слез.
— Хорошая у тебя семья, — участливо произнес врач, когда они вышли. — Так волновались, и дети тебя любят, и жена. Это сразу видно.
"Не заслужил я этого счастья", — подумал Дмитрий с горечью.
— Заслужил, — вдруг услышал он тихий голос Ульяны. Оказывается, он произнес это вслух.
— Прости меня, Дима, за Верочку прости…
— И ты меня прости.
Ульяна опустилась на стул рядом с его кроватью и взяла его руку в свою. Она чувствовала, как его пальцы слабо сжимают ее ладонь. В этот момент все прежние обиды и упреки казались такими ничтожными. Главное сейчас – чтобы он поправился, чтобы снова увидеть его улыбку, услышать его голос.
Наконец, наступил день выписки. Ульяна, Вадик и Верочка встречали Диму у дверей больницы, сияя от счастья. Он вышел, немного бледный и осунувшийся, но с все той же солнечной улыбкой на лице. Он обнял каждого из них, прижал к себе и прошептал: "Я люблю вас больше жизни". В этот момент Ульяна поняла, что их семья прошла через страшное испытание, но стала только крепче и сплоченнее. И что впереди их ждет еще много счастливых лет вместе.
Дорогие читатели, спасибо за поддержку — лайки, отзывы и донаты. Вы со мной, и я очень счастлива.