— Опять невкусно.
Геннадий Павлович отодвинул тарелку. Вилку положил с таким звуком, что все за столом замерли.
— Нормально готовить не научилась за три года.
Я медленно положила ложку. Салфетку. Встала.
— Ты куда? Я не закончил.
— А я закончила.
Геннадий Павлович поднялся. Лицо налилось краснотой.
— Что ты сказала?
— То, что слышал. Три года я молчала. Три года слушала твоё хамство. Всё. Больше не буду.
— В моём доме...
— В твоём доме! — Я подошла ближе. — Где ты унижаешь людей просто потому, что у тебя есть деньги. Где мой муж молчит, как тряпка. Знаешь что? Мне плевать на этот дом. Ухожу.
Денис вскочил.
— Вероника, подожди...
— Нет. Ты сделал свой выбор три года назад. Когда впервые промолчал. Когда позволил отцу обозвать меня дурой.
— Я не хотел ссориться...
— Зато со мной ссориться не боялся. — Я взяла сумку. — Денис, выбирай. Или идёшь со мной, или остаёшься.
Он молчал.
Я ушла.
Три года назад Геннадий Павлович сказал мне на первом семейном ужине:
— Смотри, девка. Мой сын привык к хорошему. Если не потянешь — вон отсюда.
Я тогда кивнула. Решила, что он просто проверяет. Что со временем оттает.
Не оттаял. Стал хуже.
Каждое воскресенье превращалось в казнь. Геннадий Павлович находил новые способы унизить. При гостях. При родственниках. При Денисе.
А Денис молчал.
Теперь я стояла у подъезда общежития в Твери с одной сумкой. Мать открыла дверь однушки на окраине.
— Ушла от него?
— Да.
— Наконец-то.
Первую неделю я плакала. Злилась. Снова плакала.
На восьмой день пришло сообщение от незнакомого номера.
«Вероника Сергеевна, это адвокат Дениса Геннадьевича. Необходимо встретиться по поводу раздела имущества».
Я перечитала три раза.
Денис подал на раздел имущества?
Встретились в кафе. Он выглядел плохо — осунувшийся, с синяками под глазами.
— Я подал иск о выделении моей доли в наследстве мамы. Квартира на Речной и дача куплены на её деньги. Мне положена половина.
— Зачем?
— Чтобы мы жили отдельно. Чтобы у нас были свои деньги. Чтобы я... — он замолчал. — Чтобы я был мужем, а не маменькиным сынком.
Я смотрела на него.
Впервые за четыре года он принял решение сам.
— Отец в ярости. Кричал, что лишит меня всего. Но я устал, Вероника. Устал бояться.
— А я?
— Ты единственное, ради чего стоит всё это затевать.
Я хотела поверить.
— Посмотрим, что получится.
Через месяц адвокат подтвердил: Денис имеет право на долю. Геннадий Павлович проиграет суд.
В тот же день мне позвонила Раиса Николаевна, домработница свёкра.
— Вероника Сергеевна, простите. Геннадий Павлович очень плохо выглядит. Почти не ест. Вчера скорую вызывали.
— Что с ним?
— Сердце. Врачи говорят, стресс. Он один совсем. Олег не приезжает, Денис не звонит. Он бродит по дому и... он как будто уменьшился.
Я положила трубку.
Сидела, смотрела в стену.
Помнила каждое оскорбление. Каждый взгляд, полный презрения. Слёзы в подушку после воскресных обедов.
На следующий день я поехала к нему.
Дверь открылась не сразу. Геннадий Павлович стоял на пороге — постаревший, осунувшийся, с потухшими глазами.
— Ты?
— Можно войти?
Он молча отступил.
Дом был грязным. Немытая посуда. Пыль. Затхлый воздух.
— Плохо выглядите, Геннадий Павлович.
— Не твоё дело.
Но слова звучали устало.
— Моё. Вы отец Дениса. И дед моего ребёнка.
Он замер.
— Беременна?
— Да. Девять недель.
Старик тяжело опустился в кресло. Закрыл лицо руками. Плечи задрожали.
— Я всё испортил. Всё.
Я села напротив.
Смотрела на него. Вот он, мой тиран. Маленький испуганный старик.
— Почему вы так со мной?
Он долго молчал.
— Ничего ты мне не сделала. — Он поднял голову. — После смерти Лидии я не мог видеть, как Денис счастлив с тобой. Как он смотрит на тебя так же, как смотрел на мать. Я завидовал. Понимаешь? Старый дурак завидовал собственному сыну.
— И поэтому унижали?
— Я хотел, чтобы ты ушла. Чтобы Денис остался со мной. Боялся умереть один.
Я молчала.
Жалость. Злость. Отвращение.
— Светлана, прости. Прости старого идиота. Я был чудовищем. Дай мне шанс.
Я смотрела на него.
На этого сломленного человека, который три года отравлял мне жизнь.
Думала: у меня в животе растёт жизнь. Эта жизнь имеет право знать деда.
Даже такого.
— Хорошо. Но с условиями. Никаких оскорблений. При первом срыве уходим навсегда.
— Обещаю.
Он кивал, как послушный ребёнок.
Денис отозвал иск.
Мы вернулись.
Первые недели Геннадий Павлович старался. Хвалил готовку. Интересовался беременностью. Не огрызался.
Денис ходил счастливый.
А я видела.
Видела, как свёкор ловит себя на злой усмешке. Как сжимает губы, чтобы не сказать колкость. Как напрягается, когда я прошу Дениса помочь с уборкой.
Он не изменился.
Он просто испугался.
Мы играем в семью. Все трое.
Геннадий Павлович боится одиночества. Денис боится конфликтов. Я боюсь, что мой ребёнок вырастет в доме, где любовь держится на страхе.
Спустя месяц после возвращения я лежала в постели. Гладила живот.
Думала: какую цену я плачу за этот мир?
За показное спокойствие. За натянутые улыбки. За ужины, где никто не говорит правду.
Денис спал рядом, обнимая меня.
Хороший, слабый Денис. Который восстаёт, только когда другого выхода нет.
А этажом ниже Геннадий Павлович сидел у окна. Смотрел в темноту.
Старик, который извинился не потому, что осознал вину, а потому, что боится умереть один.
Мы все получили то, чего хотели.
Денис — спокойствие. Геннадий Павлович — семью рядом. Я — крышу над головой.
Только счастья здесь не было.
Не было его вчера. Не будет завтра.
Мы научились жить вместе, но так и не научились любить друг друга.
Вероника поднялась с кровати. Подошла к окну.
Внизу горели фонари. Город спал.
За спиной ровно дышал Денис.
Она положила руку на живот.
— Прости, — прошептала она.