— Мама сказала, что ей душно в гостевой, там окна на север, — Максим старательно отводил взгляд, перекладывая стопку своих футболок с полки на кровать. — Мы решили, что ей лучше перебраться сюда. В нашу спальню. Здесь балкон, воздух свежий, и матрас ортопедический. А мы… ну, мы молодые, нам и на диване в зале нормально будет. Подумаешь, пару месяцев потерпим?
Я стояла в дверях, сжимая в руках пакет с продуктами так, что побелели костяшки пальцев. Ручки пакета больно врезались в ладонь, но эта физическая боль была ничем по сравнению с тем ледяным комом, который сейчас разрастался где-то в желудке.
— Что значит «мы решили»? — мой голос прозвучал предательски тихо, хотя внутри всё клокотало. — Максим, это наша спальня. Моя спальня. Я этот матрас выбирала месяц, потому что у меня спина от сидячей работы отваливается. А твоя мама приехала на неделю погостить. Какая смена комнат? Какие «пару месяцев»?
Муж наконец соизволил посмотреть на меня. В его взгляде читалась та самая знакомая смесь упрямства и вины, которая появлялась каждый раз, когда его мать, Тамара Игоревна, начинала свои манипуляции. Только на этот раз масштаб катастрофы был куда серьезнее, чем обычные придирки к моему борщу.
— Лен, ну не начинай, а? — он поморщился, словно от зубной боли. — У человека возраст, давление, бессонница. Ей покой нужен. А в той комнате шум от лифта слышно. Ты что, мать родную пожалеешь? Не будь эгоисткой. Она же для нас старается, квартиру свою продает, чтобы нам помочь с ипотекой. Можно и уважение проявить.
Это был запрещенный прием. «Квартиру продает». Эту морковку Тамара Игоревна подвесила перед носом сына еще полгода назад. «Вот продам свою двушку в центре, перееду за город, а вам деньги отдам, закроете ипотеку и заживете как люди». Максим верил свято. Я же с каждым днем сомневалась всё больше. Особенно сейчас, когда «недельный визит для оформления документов» плавно перетекал в рейдерский захват нашей территории.
— Максим, твоя мама живет у нас уже три недели, — я шагнула в комнату, переступая через его сумку. — Документы на продажу до сих пор не готовы, риелтор, по её словам, трубку не берет. А теперь она выселяет нас из спальни? В моей квартире, заметь. Которую я купила до брака, и ипотеку я плачу со своей зарплаты, пока ты «ищешь себя» в новых проектах.
— Вот опять! — взвился Максим, бросая футболку. — Опять ты деньгами попрекаешь! Да, сейчас у меня временные трудности, но мама поможет, и всё наладится! А ты… ты просто её не любишь. Она это чувствует, Лена. Она вчера плакала, говорила, что чувствует себя здесь лишней.
— Лишней? — я истерически хохотнула. — Максим, она вчера выбросила мои орхидеи, потому что они «вытягивают энергию». Она переставила посуду на кухне, потому что я «неправильно храню крупы». А сегодня я прихожу с работы и узнаю, что меня выселяют на продавленный диван в гостиную, где по утрам солнце бьет прямо в глаза, потому что штор блэкаут там нет!
В этот момент в проеме двери возникла сама виновница торжества. Тамара Игоревна, в моем шелковом халате (который я искала всё утро), с чашкой чая в руках, выглядела не как бедная больная пенсионерка, а как полководец, осматривающий захваченные земли.
— Леночка, ты уже вернулась? — пропела она сладко-приторным голосом. — А мы тут с Максимкой перестановку затеяли. Ты не волнуйся, я твои вещи аккуратно в коробки сложила. В коридоре стоят. А то у тебя в шкафу такой беспорядок, места совсем нет, а мне свои платья развесить нужно. Не в чемодане же им киснуть.
— В коробки? — я почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Вы трогали мои вещи? Вы упаковали мою одежду в коробки и выставили в коридор?
— Ну конечно, милая. А куда их? В зале шкафа нет, только сервант с хрусталем. Придется тебе пока на вешалке в прихожей самое необходимое держать. Зато у нас в семье мир будет, правда, Максимка?
Она подошла к сыну и ласково погладила его по плечу. Максим тут же расплылся, как довольный кот.
— Конечно, мам. Лена всё понимает. Она просто устала. Сейчас ужин приготовит, подобреет.
Я смотрела на них — на этого взрослого мужчину, который мгновенно превращался в безвольного теленка рядом с мамочкой, и на эту женщину, чьи глаза цепко сканировали пространство, отмечая, что еще можно переделать под себя. И поняла: это не конец. Это только начало.
Ужин прошел в гробовой тишине, которую нарушал только стук вилки Тамары Игоревны о тарелку и её тяжелые вздохи. Я наскоро пожарила котлеты и отварила макароны, сил на кулинарные шедевры не было. Свекровь ковыряла котлету с видом ресторанного критика, обнаружившего таракана в супе.
— Суховато, конечно, — наконец вынесла она вердикт, отодвигая тарелку. — Я всегда говорила, Леночка, что в фарш надо булочку, вымоченную в молоке, добавлять. И лучка побольше, пассерованного. А так — подошва. Максимке вредно такое есть, у него же гастрит с детства.
— Мам, нормально, вкусно, — буркнул Максим, набивая рот. Ему было явно неловко, но защищать меня он не собирался.
— Вкусно ему, — вздохнула свекровь. — Слаще морковки ничего не ел. Вот перееду к вам окончательно, возьму кухню на себя. Откормлю сына, а то смотреть больно, кожа да кости.
Слова «перееду к вам окончательно» прозвучали как выстрел. Я замерла с вилкой у рта.
— Тамара Игоревна, — медленно произнесла я, стараясь контролировать дрожь в голосе. — О каком окончательном переезде речь? Вы же продаете квартиру, чтобы купить домик в деревне. Вы сами говорили: природа, огород, свежий воздух.
Свекровь картинно схватилась за сердце.
— Ох, Лена, ты такая наивная. Какой домик? Цены-то видела? Риелтор сказал, что за мою квартиру дадут копейки. На приличный дом не хватит, только на развалюху. А куда мне в развалюху в мои годы? Вот Максим и предложил: деньги от продажи — вам в бюджет, на расширение или машину, а я с вами буду жить. Помогать по хозяйству, с внуками, когда появятся. К тому же, у вас места много, трешка почти.
— Двушка, — поправила я машинально. — У нас двушка, Тамара Игоревна. И мы планировали ребенка. Куда вы собираетесь здесь поместиться «навсегда»? В спальню? А ребенка куда? На балкон?
— Ну зачем же так грубо? — поджала губы она. — Ребенок года три с родителями может спать. А потом придумаем что-нибудь. Застеклим лоджию, утеплим. Или вы ипотеку побольше возьмете, раз уж я вам такой капитал даю.
Я перевела взгляд на мужа. Он сидел, низко опустив голову над тарелкой, и старательно наматывал макароны на вилку, словно это было самое важное дело в его жизни.
— Максим? — позвала я. — Ты знал об этом плане? Ты уже распорядился деньгами, которых еще нет, и поселил маму у нас навсегда, забыв спросить меня?
— Лен, ну мы же семья, — он поднял на меня несчастные глаза. — Маме одной плохо. Страшно. А тут она под присмотром. И деньги нам не помешают…
— Деньги? — я встала из-за стола, чувствуя, как внутри поднимается волна холодной ярости. — А ты спросил, нужны ли мне эти деньги такой ценой? Ценой моего покоя, моего личного пространства, моей жизни?
— Ты меркантильная! — вдруг взвизгнула свекровь, и маска доброй бабушки слетела с неё мгновенно. — Только о себе думаешь! Не хочешь старого человека приютить! Я сына вырастила, ночей не спала, а теперь что? На улицу мне идти?
— У вас есть своя квартира, — отрезала я. — Прекрасная квартира в центре. Живите там.
— Нет у меня квартиры! — выпалила она и тут же осеклась, прикрыв рот ладонью.
В кухне повисла звенящая тишина. Даже холодильник, казалось, перестал гудеть. Максим замер с открытым ртом.
— Что значит «нет»? — тихо спросила я, чувствуя, что нащупала что-то очень важное. — Вы её уже продали?
Тамара Игоревна забегала глазками.
— Нет… то есть… Оформила дарственную. На племянницу, на Верочку. Она бедная девочка, одна с ребенком, муж сбежал… Ей жить негде было. А я думала, у меня сын есть, не бросит мать.
Максим выронил вилку. Звон металла о керамику прозвучал как набат.
— Мам… — прошептал он. — Ты отдала квартиру Верке? Той самой, которая ни дня не работала и только по курортам моталась? А нам? Ты же сказала… ты обещала помочь с ипотекой!
— Обещала — не значит женилась! — огрызнулась мать, переходя в наступление. — Верочке нужнее! У тебя, Максимка, жена богатая, с квартирой, вы и так хорошо живете. А Верочка — сирота казанская. Я не могла поступить иначе. Я же добрая душа!
— Добрая душа за чужой счет? — я усмехнулась, чувствуя странное облегчение. Пазл сложился. — Значит, вы просто бомж по собственной воле, Тамара Игоревна. И пришли доживать век ко мне на шею, прикрываясь сказками о помощи. И Максима вы обманули.
— Не смей так с матерью разговаривать! — вскочил Максим, но в его голосе не было уверенности. Он был растерян, раздавлен. Его воздушные замки о закрытой ипотеке только что рухнули.
— А как с ней разговаривать? — я повернулась к мужу. — Она подарила жилье племяннице, а сама пришла к нам, чтобы ты содержал её, пока она будет учить меня жить и выбрасывать мои вещи? Ты на это подписывался, Максим?
Свекровь вдруг заплакала. Громко, навзрыд, как плачут актрисы в дешевых сериалах.
— Выгоняют! Родной сын выгоняет! Невестка-змея настроила! Господи, за что мне это! У меня сердце! Валидол! Где мой валидол?!
Максим тут же метнулся к аптечке.
— Лен, ну хватит! Видишь, ей плохо! — крикнул он мне. — Потом разберемся! Налей воды!
Я смотрела, как он суетится вокруг неё, как капает корвалол, как она картинно закатывает глаза, повисая на его руке. И поняла, что ничего не изменится. Он всегда будет выбирать её. Даже если она обманет его тысячу раз, даже если она сожжет наш дом, он будет бегать за валидолом и винить в пожаре меня. Потому что он — удобный. Он привык быть удобным сыном. А я… я просто декорация в его спектакле «Идеальная семья».
— Я пойду спать, — сказала я равнодушно. — В гостиную. На диван.
— И правильно, — простонала свекровь, приоткрыв один глаз. — И не шуми там завтра утром, дай человеку отдохнуть.
Ночь на продавленном диване была адом. Пружина впивалась в бок, из окна светил фонарь, а из спальни — моей спальни! — доносился богатырский храп Тамары Игоревны. Максим пришел поздно, лег рядом, прижался ко мне спиной.
— Лен, ну прости, — зашептал он. — Ну глупо вышло с квартирой. Но она же старая. Куда её теперь? Не к Верке же, там тесно. Придется потерпеть. Мы справимся. Я работу вторую найду.
— Спи, — ответила я, отодвигаясь к самому краю.
Утром я проснулась от звона посуды. На часах было шесть утра. На кухне Тамара Игоревна, полная сил и энергии (видимо, ортопедический матрас творит чудеса), гремела кастрюлями.
— О, проснулась, соня? — приветствовала она меня, даже не обернувшись. Она стояла у плиты и что-то жарила. Запах стоял специфический — горелый лук и дешевое масло. — Я тут ревизию в твоих шкафчиках провела. Ужас, Лена, просто ужас. Половина круп с жучками, специи просроченные. Я всё выкинула.
Я замерла в дверях ванной.
— Что вы выкинули?
— Да всё лишнее. И вот еще, — она кивнула на мусорное ведро. — Там твои баночки из ванной. Крема эти дорогущие. Лен, ну ты же не молодеешь, пора бы уже понимать, что химия только портит кожу. Я тебе там хозяйственное мыло положила и детский крем. Самое лучшее средство, натуральное. А этой гадостью не мажься, мужа отравишь запахом.
Я медленно подошла к мусорному ведру. Сверху лежали осколки моих любимых флаконов Estee Lauder и разорванные тюбики профессиональной косметики, которую я заказывала из-за границы. Мой уход. Моя маленькая радость. Мои деньги.
— Вы… вы выбросили мой крем за десять тысяч? — прошептала я, чувствуя, как темнеет в глазах.
— Десять тысяч?! — взвизгнула свекровь. — Ты с ума сошла? Такие деньжищи на мазилку? Да лучше бы продуктов купила нормальных! Транжира! Правильно Максим говорил, что ты деньгами швыряешься, а он концы с концами сводит!
— Максим это говорил? — я повернула голову в сторону гостиной, где на диване сладко спал мой муж.
— Говорил, конечно. Жаловался матери. Что ты требуешь много, что запросы у тебя царские. А он, бедный, жилы рвет. Ничего, теперь я тут буду за бюджетом следить. Я тебя научу экономить. Карточку зарплатную ты мне будешь отдавать, я лучше знаю, что в дом купить.
Это была последняя капля. Не выброшенные кремы, не захваченная спальня, не ложь про квартиру. А то, что они уже распланировали мою жизнь, мою зарплату и мое будущее. Они решили превратить меня в бессловесную тягловую лошадь, которая будет пахать, отдавать деньги «мамочке» и спать на коврике, радуясь куску хозяйственного мыла.
Я вернулась в гостиную.
— Вставай, — я пнула диван, на котором спал Максим. — Вставай немедленно!
— А? Что? Пожар? — он вскочил, протирая глаза, испуганно озираясь.
— Хуже, — сказала я. — Конец света. Твоего, персонального. Собирай вещи.
— Лен, ты чего? Воскресенье же, дай поспать…
— Я сказала — собирай вещи! — заорала я так, что зазвенел хрусталь в серванте. — И мамины тоже! Вон те коробки, что она в коридор выставила с моей одеждой — освобождай их и пакуй свои трусы! Чтобы через час духу вашего здесь не было! Обоих!
В дверях появилась Тамара Игоревна с половником в руке.
— Ты чего орешь, истеричка? Соседей разбудишь! Ишь, раскомандовалась! Кто ты такая, чтобы мать мужа выгонять?
— Я хозяйка этой квартиры! — рявкнула я, надвигаясь на неё. — Я та самая «транжира», которая оплачивает свет, воду, еду и этот чертов диван! Я та, кто терпел ваши выходки три года! Но всё! Финита ля комедия! Езжайте к Верочке, в шалаш, в дом престарелых — мне плевать!
— Максим, сделай что-нибудь! Она же бешеная! — свекровь спряталась за спину сына.
Максим стоял посередине комнаты в одних трусах, растерянный и жалкий.
— Лен, ну успокойся… Ну куда мы пойдем? У мамы нет жилья…
— Это не мои проблемы, Максим. Ты взрослый мужчина. Решай. Сними квартиру. Возьми кредит. Иди работать грузчиком. Мне всё равно. Но я не позволю превращать свою жизнь в ад.
Я побежала в прихожую, схватила куртку Максима с вешалки и швырнула её ему в лицо.
— Одевайся. Время пошло. Если через час вы не уйдете, я вызываю полицию и меняю замки. И поверь мне, я сделаю это с огромным удовольствием.
— Ты не посмеешь, — прошипела свекровь. — Людям стыдно в глаза смотреть будет! Родню выгнала!
— Мне стыдно? — я рассмеялась, и это был страшный смех. — Мне стыдно, что я так долго позволяла вам вытирать о себя ноги. Вон отсюда!
Следующий час прошел как в тумане. Максим пытался уговаривать, давить на жалость, угрожать разводом. Свекровь то плакала, хватаясь за сердце, то проклинала меня до седьмого колена, желая мне остаться старой девой с сорока кошками. Я была непреклонна. Я стояла над ними как надзиратель, следя, чтобы они не прихватили ничего лишнего.
Когда Максим, наконец, вытащил последний чемодан на лестничную площадку, он обернулся. В его глазах стояли слезы.
— Лена… ты правда разрушишь наш брак из-за бытовухи? Из-за каприза мамы?
— Это не каприз, Максим. Это предательство. Ты предал меня. Ты выбрал маму, которая тебя использовала и обманула. Ну так и живи с ней. Будь хорошим сыном. А я хочу быть счастливой женщиной. И с тобой это невозможно.
— Ты пожалеешь! — крикнула свекровь из лифта. — Ты никому не нужна будешь, черствая, злобная баба!
— Зато я буду спать в своей кровати и пользоваться своими кремами, — ответила я и захлопнула дверь.
Щелчок замка прозвучал как самая прекрасная музыка. Я прислонилась спиной к двери и сползла на пол. В квартире пахло горелым луком и лекарствами свекрови. В спальне был разгром. В ванной — пустые полки и мусор.
Но это была МОЯ квартира.
Я встала, прошла на кухню и первым делом открыла окна настежь. Морозный утренний воздух ворвался в помещение, выдувая запах чужого присутствия. Потом я взяла мусорный пакет и сгребла в него сковородку с горелым луком, старый халат свекрови, забытый на стуле, и её «лечебные» травы с подоконника.
Затем я направилась в спальню. Сорвала постельное белье, на котором спала эта женщина, и без сожаления запихнула его в стиральную машину, поставив режим «кипячение». Матрас я перевернула.
К вечеру квартира сияла. Я вернула на место свои вещи, купила новые цветы вместо выброшенных орхидей (еще красивее и дороже), и заказала себе огромную пиццу.
Телефон разрывался от звонков Максима, но я заблокировала его номер еще днем. Потом заблокировала номер свекрови, золовки Веры и всех их родственников, которые внезапно вспомнили о моем существовании, чтобы научить меня «женской мудрости» и терпению.
Я сидела на своей кухне, пила вино из хрустального бокала (того самого, который свекровь берегла для гостей) и смотрела на закат. Мне было тридцать лет. У меня была ипотека, работа и кот, которого я давно хотела завести, но Максим был против из-за аллергии мамы.
Завтра я пойду в приют и выберу самого пушистого, наглого рыжего кота. И назову его Босс. Потому что теперь в этом доме только я решаю, кто где спит и что ест.
Через неделю я подала на развод. В суде Максим выглядел помятым и постаревшим. Оказалось, Верочка отказалась пустить тетку к себе, сославшись на тесноту, и им пришлось снять крошечную студию на окраине на деньги Максима. Свекровь каждый день пилит его за то, что он «упустил такую выгодную партию» и теперь они вынуждены прозябать в нищете.
— Лен, может, попробуем еще раз? — спросил он меня в коридоре суда, виновато комкая шапку. — Мама всё поняла, она больше не будет лезть…
— Нет, Максим, — улыбнулась я, чувствуя себя абсолютно свободной. — Мама не изменится. И ты тоже. А я изменилась. Я научилась главному правилу общежития: в мою спальню вход только по приглашению. И твой пропуск аннулирован. Навсегда.
Я вышла на улицу, вдохнула полной грудью весенний воздух и поправила сумку. Дома меня ждал рыжий Босс и полная тишина. И это было лучшее, что случилось со мной за последние три года брака.