Дети — они и есть дети, они ещё не умеют фильтровать услышанное, они ещё попугайчики, такие, маленькие, красивые, лепечущие то, что слышат от взрослых, от сверстников, из тик-тока. Такие они и сейчас, такими будут через какие-нибудь пятьдесят лет, такими были и в прежние времена. И если вдруг случается так, как случилось со мной лет сорок назад, то не виноват никто, а вина всё равно чувствуется, даже сейчас, когда смотришь на это с улыбкой, но улыбкой, почему-то грустной...
Наша улица имени Чкалова в частном секторе патриархального и до сих пор провинциального (не смотря на полмиллиона населения) Гомеля протянулась с Востока на Запад. Была она очень зелёная, некоторые клёны были выше пятиэтажных хрущёвок, а потому днём, когда солнце лупило с юга, она была очень тенистой, прохладной даже в жару. А вот утром и вечером пологие лучи восходящего или заходящего солнца пронизывали улицу насквозь, не встречая на пути никаких преград. Так было и в тот августовский вечер.
Где и кто ляпнул эту фразу — я уже и не помню, но мы с дворовой ребятнёй так её усердно применяли друг к другу, как бы пресекая выдуманное наигранное недовольство, что она, как сейчас принято говорить, залипла. Естественно, о смысле мало кто задумывался. Но времена позднего совка — они всё равно были подпорчены всякими такими общественными инсинуациями, и этот паскудный негативчик там-сям выпрыгивал, как чёртик из табакерки. А мы то что? — Мы дети, мы попугайчики...
Миша Герман был моим не просто другом — он был моим учителем музыки по взаимному призванию, ну, в смысле, я был по призванию его лучшим и любимым, да и, собственно, единственным учеником, потому что мне было около девяти-десяти, а ему, соответственно, пятнадцать-шестнадцать. Миша был невысоким парнишкой, с совершенно выраженной еврейской внешностью: чернявенький, бровастенький, спокойный, интеллигентный. Мама его, тётя Рита, очень милая добрая женщина, дай Бог ей здоровья, всегда меня очень тепло принимала у них дома, где Миша мне ставил разные пластинки, формируя мой музыкальный, да и вообще, художественный вкус. Ещё у Миши была бабушка, очень забавная. У меня до сих пор стоит в глазах её чёткий образ: старенькая, очень худая, маленькая, седая, но с огромными наушниками на голове, слушающая телевизор. Выглядело это очень неестественно, а потому крайне прикольно. Жили они втроём в однушке на третьем этаже кооперативной хрущёвки. А поскольку некоторые пути на остановки общественного транспорта или в местные магазины пролегали мимо моего дома, то я часто видел Мишу и тётю Риту, проходящими мимо нашего дома. Так было и в тот раз.
Солнце пронизывало улицу с Запада, слева от меня. Я стоял в калитке в воинственной позе, уперев кулаки в бока. Миша и тётя Рита проходили мимо, смотрели на меня и улыбались. Я насупив брови, с какой-то дури выбрав их своими жертвами, без всякого смысла и необходимости, а так, что было, выпалил громко, чтоб слышно было не только им:
- Что, не нравится?! Иди на родину в Израиль!
Я не знал, что такое Израиль, я не знал, как это может вообще быть сопоставлено с Мишей и его мамой, я просто услышал эту фразу, она залипла и я хотел её кому-то сказать... И вот, сказал... Они шли дальше и продолжали смотреть на меня. В их лицах было одно и то же выражение — выражение недоуменности, обиды, может даже шока, ведь всё это произошло мгновенно. Они шли на Солнце, а смотрели назад, на меня. Солнце играло в Мишкиной шевелюре, рассеивающей лучи, а в глазах читалось «Славик! Ты?.. Да как же?.. За что?..» А Славик не понимал, он ведь, помните?.. Он — попугайчик. Но попугайчик громкий, которого услышал его папа... Папа объяснил. Папа умел объяснять. «У всех отцов богатый опыт...»
