Дом Глеба вынырнул из соснового мрака, словно утопленник со дна темного озера. Массивный, срубленный из потемневшего от времени дерева, он казался чужеродным элементом в этом диком лесу, куда мы добирались почти четыре часа по разбитой грунтовке.
Нас было четверо: я, мой коллега Антон, к которому я уже три года питала болезненную, изматывающую привязанность, наш общий приятель Слава и, собственно, сам хозяин дома — Глеб, старый университетский друг Антона, известный своим угрюмым холостяцким нравом.
Мы приехали сюда, чтобы отпраздновать завершение крупного проекта, но для меня эта поездка имела иной смысл. Лес, изоляция, алкоголь у камина — я надеялась, что здесь Антон наконец-то посмотрит на меня не как на надежного партнера по презентациям, а как на женщину.
Но все пошло не так с первой же секунды, когда дверь нам открыл не только Глеб.
— Знакомьтесь, это Эва, — сказал Глеб, неловко переминаясь с ноги на ногу. В его глазах читалась странная смесь гордости и затравленного испуга.
Она стояла за его плечом — фарфоровая, нездешняя, с тяжелой копной пепельных волос и глазами цвета талого льда. В ней не было ни капли той суетливой неловкости, с которой обычно встречают гостей в чужом доме.
— Вы давно вместе? — присвистнул Слава, скидывая куртку. — Глеб, ты же говорил, что живешь тут один, как сыч!
— Я... я нашел ее в этом доме, — тихо ответил Глеб.
Мы рассмеялись, приняв это за дурацкую метафору или шутку отшельника. Но Эва не улыбнулась. Она просто плавно кивнула и пошла на кухню.
Странности начались за ужином. Эва не произнесла ни единого слова о себе: ни откуда она родом, ни чем занимается. Зато она знала этот старый, запутанный дом до пугающих мелочей.
Когда Антон спросил, нет ли штопора, она, не глядя, протянула руку к самой дальней, пыльной полке над буфетом и достала старинный прибор с костяной ручкой.
Она обходила скрипучие половицы, словно ее тело помнило их наизусть, и безошибочно находила выключатели в кромешной темноте коридоров.
Но хуже всего было не это. Хуже всего было то, как на нее смотрел Антон.
Мой Антон. Человек, чьи привычки я знала наизусть, чьи шутки я понимала с полуслова. Сейчас он сидел, подавшись вперед, как загипнотизированный, и ловил каждое, даже самое незначительное движение Эвы.
Когда она передавала ему бокал, их пальцы соприкоснулись, и Антон замер, глядя ей в глаза с таким щенячьим, благоговейным восторгом, которого я никогда от него не видела.
Ревность вспыхнула во мне не искрой — она взорвалась химическим пожаром. Это было почти физическое ощущение: горячая, ядовитая кислота разлилась под ребрами, обжигая легкие.
Мне захотелось вскочить, ударить по столу, закричать, выцарапать эти идеальные, прозрачные глаза. Я сжала вилку так, что побелели костяшки. Почему она? Кто она такая? Пустышка, кукла, внезапно возникшая из ниоткуда и укравшая то, что по праву должно было принадлежать мне!
Глеб, казалось, вообще не замечал, что его друг откровенно флиртует с его девушкой. Хозяин дома сидел ссутулившись, с серым, осунувшимся лицом. Он пил вино, но словно не пьянел, а лишь еще больше увядал, превращаясь в бледную тень.
К полуночи все разошлись по комнатам. Я лежала в своей постели на втором этаже, слушая, как ветер скребется ветками в стекло. Сон не шел.
Ревность ворочалась в груди тяжелым, шиповатым клубком. Я представляла, как Антон сейчас, возможно, крадется по коридору к комнате Эвы. Эта мысль стала настолько невыносимой, что я откинула одеяло и шагнула в прохладную темноту.
В коридоре было тихо. Дверь Антона была закрыта. Но вдруг я уловила движение в конце галереи.
Это была Эва. В длинном белом платье, похожем на саван, она бесшумно скользила в сторону лестницы, ведущей вниз, в подвал. Ей не нужен был свет. Она ступала с механической, пугающей грацией.
Злость и болезненное любопытство толкнули меня вперед. «Что ты скрываешь, дрянь?» — пульсировало в висках. Я на цыпочках последовала за ней, спустилась по узким каменным ступеням, от которых веяло сыростью и плесенью .
Подвал оказался огромным, заставленным старой мебелью, накрытой пыльными чехлами. В самом центре этого склепа стояло нечто грандиозное — гигантское, в человеческий рост, старинное зеркало в почерневшей серебряной раме. Его поверхность была рассечена надвое глубокой, уродливой трещиной.
Эва остановилась перед ним. Я спряталась за массивным дубовым шкафом, затаив дыхание.
То, что произошло дальше, заставило мое сердце пропустить удар. Эва не отражалась в зеркале. Вместо пыльного подвала в раме мерцала залитая мягким золотистым светом спальня.
Эва подняла руку, коснулась холодного стекла, и оно подалось, как водная гладь. Девушка сделала шаг вперед и... вошла в зеркало. Прямо сквозь трещину. Прошла, растворилась в золотистом свете, и стекло снова стало твердым.
Я зажала рот рукой, чтобы не закричать. В голове билась паника, но ревность оказалась сильнее страха. Если она — какой-то призрак, иллюзия, то я должна доказать это Антону! Я должна показать ему, кого он возжелал!
Я выскочила из-за шкафа и подбежала к стеклу.
Оно было холодным. Я вперилась взглядом в мутную поверхность. В углу рамы, под слоем вековой патины, виднелась выгравированная надпись на латыни. Я не знала языка, но почему-то в моей голове сами собой возникли слова: «Зеркала помнят имя».
И вдруг зеркало ожило.
Оно не отражало меня. Темнота в нем заклубилась, сгущаясь в водоворот. Я почувствовала, как дом... просыпается. Он был живым. Этот сруб в лесу был лишь раковиной для чего-то древнего, голодного и безмерно одинокого.
Дома, подобно этому, не строились — они вырастали на местах силы. Они материализовывали из пустоты идеальных партнеров для тех, кто страдал от одиночества.
Эва была не человеком. Она была ответом на подсознательную тоску Глеба, идеальной проекцией, слепленной из пыли и лунного света.
Но магия не бывает бесплатной. Дом требовал плату. Ему нужны были настоящие, живые, жгучие человеческие эмоции. Он выпил Глеба до дна, питаясь его меланхолией и любовью. И теперь, когда хозяин опустел, дом почуял новый источник.
Мою ревность.
Стекло потемнело. Из глубины зеркала на меня хлынул липкий, осязаемый ужас. Я увидела Антона. Он стоял спиной ко мне, обнимая Эву. Я закричала, ударила кулаками по стеклу, но тут Антон обернулся. У него не было лица. Только гладкая, слепая кожа.
А потом пространство в зеркале исказилось, и я увидела свои самые сокровенные кошмары: как Антон смеется надо мной, показывая пальцем, как он отталкивает меня, брезгливо морщась, как я старею в одиночестве, в пустой квартире, пока они вдвоем танцуют на моих костях.
Ревность и страх хлестали из меня мощным потоком, и зеркало жадно впитывало их. Оно питалось моей болью. Серебряная рама раскалилась. Трещина посередине начала расширяться, расползаясь, как кровоточащая рана.
— Отпусти! — закричала я, пытаясь оторвать руки от стекла, но они словно приросли к нему.
Из глубины зеркального мрака, из-за спины безликого Антона, начала проступать фигура. Она шла медленно, уверенно, точно так же, как ходила Эва. Но когда она подошла ближе к стеклу, я завыла от первобытного ужаса.
Это была я.
Идеальная версия меня. С идеально уложенными волосами, без синяков под глазами от недосыпа, с мягкой, покорной улыбкой на губах. В ее глазах не было ни капли ревности, ни капли злобы. Она была пустой, красивой оболочкой, готовой любить Антона так, как он этого хотел. Готовой заменить меня.
— Зеркала помнят имя, — прошептали губы моего идеального двойника сквозь стекло, хотя я не услышала ни звука.
Ее бледная рука потянулась изнутри. Пальцы, холодные как лед, прошли сквозь трещину в зеркале и крепко обхватили мое запястье.
Дом нашел себе новую батарейку. И теперь ему нужно было только поменяться местами. Я рванулась назад со всей силы, упираясь ногами в пыльный каменный пол, но хватка идеальной "меня" была железной. Меня неумолимо тянуло вперед, в холодное, равнодушное стекло, туда, где ревность будет длиться вечно.
========
Читайте так же: