Начало. Федор постоял у порога, подождал, пока Гошка наденет сапоги, и они вышли из избы. Обошли плетенную из прутьев стайку, в которой Евдоким держал корову, и торопливо направились к забоке. Катер уже разворачивался против течения, чтобы пристать к берегу, и Евдоким вышел его встречать. На палубе, как и в прошлый раз, стоял Овсянников в своем парусиновом дождевике.
— Удивился, что рано возвращаемся? — спросил он, когда они поздоровались.— Дела торопят. Весна, дорог нету. А у колхозов к началу посевной должно быть все, что им необходимо.
Евдоким ничего не ответил, ждал, что скажет дальше представитель пароходства. Однако вместо продолжения делового разговора тот неожиданно предложил пообедать.
— Давай к нам в каюту, там уже все готово,— сказал он.
Канунников в нерешительности стоял на палубе.
— Пошли, пошли,— повторил Овсянников.— Там поговорим.
Евдоким спустился в каюту. На судне он был первый раз, поэтому на все смотрел с интересом. В каюте были две двухъярусные кровати, стол, железная печка. На иллюминаторах висели цветные ситцевые занавесочки, придававшие помещению особый уют. Обед у Овсянникова был скромным. Хозяин катера высыпал из чугунка в железную чашку картошку в мундирах, поставил баночку с крупной солью и бидон молока. Видимо, катер останавливался в Луговом. В каюту, грохоча сапогами по железным ступенькам, скатились капитан с мотористом и палубным матросом.
— Может, рыбки принести? — оглядывая стол, осторожно произнес Евдоким.— Надысь елец хорошо попался, уже усолел.
Капитан вопросительно посмотрел на Овсянникова. Тот взял в руки горячую картошку, покатал ее на ладонях и сказал:
— Пусть Мишка сходит.
Белобрысый матрос с белыми, выцветшими ресницами опрометью кинулся из каюты.
— Ведерко захвати!—уже вдогонку крикнул ему Овсянников.
Кованые сапоги застучали по железу палубы, слышно было, как под тяжестью матроса заскрипел трап. Через минуту палуба загремела снова и Мишка показался в дверях каюты. В руках у него было полное ведро соленых ельцов. Мужики молча приступили к еде. Канунников все ждал начала разговора. Ведь пригласили его сюда не для, того, чтобы составить этим людям застольную компанию. Из головы не выходили Гошка с Федором. Если они напакостили где-то, к ответу могут привлечь и Евдокима. Скажут — укрывает преступников. Он скользил взглядом по лицам людей, сидевших с ним за столом. Команда, казалось, настолько увлеклась обедом, что не замечала присутствующего здесь постороннего человека. Между тем ни к картошке, ни к рыбе Евдоким не притронулся. Это заметил лишь Овсянников.
— Ты чего не ешь? — спросил он,— Бери картошку. Она у нас не хуже твоей рыбы.
Овсянников достал из чашки картошку, положил перед Евдокимом. Очистил себе, разрезал ее на ломтики, посыпал солью.
— Бакенщика на этом месте хотим посадить,— продолжил Овсянников.
Евдоким, будто не слыша о чем идет речь, достал кисет и начал скручивать цигарку, нарочито тщательно слюнить бумажку. Если возьмут в бакенщики, промелькнула мысль, значит, ни Зиновьев, никто другой уже не смогут стронуть его отсюда.
— Чего молчишь? — в упор глядя на него, спросил Овсянников.
- Не молчу — думаю.
— Негоже мне единоличника прикрывать, но выхода нету. Пока найдем человека, привезем сюда, обустроим, потеряем время. А оно сейчас дороже золота. Утешаю себя тем, что хоть какую-то пользу государству приносить будешь.
Последняя фраза задела больное место в душе Евдокима. Неопределенность положения терзала его все больше. Особенно часто он стал задумываться над этим после поездки в Луговое. Он уже начал понимать, что одинокая жизнь на берегу — лишь отсрочка выбора, который надлежало сделать. Сейчас Овсянников щедро протягивал ему руку помощи.
— Что делать надо? — спросил Евдоким.
— Дел много. Постоянно следить за глубиной реки, каждый день зажигать и гасить бакены, когда надо., переставлять их с места на место. Главная задача, чтобы пароход не сел на мель. За это можно в тюрьму пойти.
— Меня пугать не надо,— произнес Евдоким,— я пуганый.
— Я не пугаю, я подчеркиваю, насколько это ответственно. Глубину на перекатах надо начинать мерить сегодня. Там, где мелко, воткнешь тычку. На конец пучок сухой травы привяжешь. Чтоб видно было — пароходу с баржей соваться сюда нельзя. Наименьшая глубина — полторы сажени. Начнет вода падать — будешь переставлять тычки. Фарватер — главное русло значит — должен быть обозначен точно. Через несколько дней придет обстановочный катер, привезут тебе бакены, керосин. Тогда объяснят все еще подробнее.
— Тут вроде и объяснять нечего.
— Ты мужик смекалистый. Я о тебе с Зиновьевым говорил. Чья это лодка лежит? — и Овсянников кивнул головой на иллюминатор.
— Моя,
— У тебя ведь одна была?
— А вторая-то,— прикинулся непонимающим Евдоким, и в душе его снова проснулось гадкое, давящее чувство неуверенности в себе.— Знакомый из Лугового поохотиться приехал.— И Канунников понял, что этим ответом он сжег все мосты для своего, отступления.
Но Овсянников не стал больше задавать вопросов. Вскоре катер, тарахтя, отвалил от берега. На прощание Овсянников еще раз сказал Евдокиму, чтобы он как можно быстрее измерил глубину на перекатах и установил тычки. Пароходы должны пойти не сегодня завтра. Проводив катер, Евдоким сел на борт лодки и снова свернул цигарку. Неторопливо высек огонь, прикурил. И уставился на Чалыш, словно только сейчас увидел эту реку. Она дышала неукротимой силой и была неостановима, как день или ночь, как смена времен года. Как новая жизнь, что брала разбег по обе стороны реки. Из кустов показались Гошка с Федором. Увидев их, Евдоким сначала даже оторопел. За размышлениями он совсем забыл о своих гостях.
— Чего этот в дождевике так долго прощался? — спросил Гошка.
— Судоходство на Чалыше открывают. Меня на работу бакенщиком берут,— ответил Евдоким.
— Хотят пшеничку в колхозы по реке завезти,— сказал Федор.— По дорогам-то сейчас не пролезть. Ну а ты? — обратился он к Евдокиму.
— Согласился. Работа неплохая.
Федор высоко поднял брови, смерил Канунникова взглядом и произнес, словно размышляя вслух.
— Обстановку на реке за один день не поставишь. Пароходы по ней пойдут не раньше середины июня.
— Обещают пустить не сегодня завтра,— перебил его Евдоким.
— Торопятся,— покачал головой Гошка и осторожно добавил: — Про нас ничего не спрашивали?
— Откуль им знать, что вы здесь.
Пообедав, гости засобирались в дорогу. Евдоким вышел с ними на берег. Они все так же молча пожали ему руку и, лишь когда выплыли на лодке на середину реки, стали о чем-то оживленно говорить между собой. Наталье очень не понравилось, что Гошка с дружком скрылись, когда к дому подходил катер, а теперь так поспешно уехали. Ее поразило, как изменился Гнедых всего за каких-то два года. Потолстел, обрюзг, кожа на лице посерела, покрылась мелкими морщинами. Наверное, стал много пить, подумала она. Даже сюда приехал с бутылкой.
Пил Гнедых и раньше. Но после перепоя всегда парился в баньке, выгонял похмелье. Был он аккуратен, умел следить за собой. Девки говорили, что после бани он даже мазал лицо сметаной. За это они посмеивались над ним. Но Гошка не обижался. Он переводил такие разговоры в шутку и смеялся не меньше других. Веселый, всегда подтянутый парень нравился оленихинским девчатам. И вот теперь с ним случилась такая перемена. От прежнего лоска не осталось и следа. Нехорошими делами, видать, стал заниматься Гошка, подумала Наталья. Поэтому так убежденно сказала она Евдокиму, что ночью на дороге стрелял в него Гнедых.
— Откуда ты знаешь?
— Не заметил разве, ни разу в глаза тебе не посмотрел?
Евдоким не ответил. За событиями последних дней история эта стала уже забываться. Утром Канунников решил измерить глубину Чалыша на самых опасных перекатах. Вырубил длинный шест, очистил его от коры, через каждую сажень сделал зарубки. Шест был тяжелый, но зато его меньше относило течением. Положив шест в лодку, Евдоким взялся за весла. Мутная весенняя вода торопливо катилась к Оби. От нее веяло холодом. Евдоким налег на весла.
Первый промер предстояло сделать на косе, где Канунников летом ставил переметы. На самой стреже достать шестом дна не удалось. Подумалось, что в половодье мерить глубину — пустое занятие. Но на втором перекате недалеко от берега к июню обычно обнажался песчаный остров. Евдоким ткнул там шестом, глубина составляла ровно сажень. Он отметил про себя, что тут и надо поставить красный бакен. А пока он воткнул на отмели таловую тычку и привязал к ее макушке пучок травы. Вторую такую же тычку установил на берегу. Посмотрел на свою работу и остался доволен: пароходу был указан проход, который ему надлежало пройти в этом месте.
Самым Опасным Евдоким считал перекат, расположенный чуть ниже протоки, в которой они со Спиридоном ставили фитиль. Это была граница его владений на реке, установленная Овсянниковым. Летом в этом месте появлялось несколько песчаных островов. Река была глубокой только у самого берега, ширина фарватера составляла здесь всего саженей тридцать. Евдоким хорошо знал это место, поэтому быстро поставил тычки и тут. Когда он поехал назад, со стороны далеких, различимых только в ясную погоду гор потянуло холодным ветром. По реке побежала рябь, волны застучали о борта лодки. Канунникову подумалось, что может пойти снег. Весна была капризной и неустойчивой. Вчера стоял теплый, почти летний день, а сейчас погода стала как в предзимье. Солнце исчезло, по небу поползли низкие серые тучи.
Евдоким налег на весла. Тихо заскрипели уключины, сильнее застучала о борта лодки вода. И ему впервые подумалось о том, что теперь придется бывать на реке в любую погоду. Вытащив лодку подальше на песок, чтобы ее не хлестало волнами, он зашел в избу. Наталья меняла сыну пеленку. Она слегка повернула голову, скосила на Евдокима глаза.
— Студено,— сказал он и зябко поежился.
— Теперь такая у тебя доля,— проговорила она, взяла сына на руки, села на кровать.
Расстегнув кофту, высвободила тугую грудь, подставила сосок ко рту сына. Тот жадно поймал его губами и, смешно причмокивая, уставился на мать круглыми серыми глазами. Евдоким посмотрел на Наталью, на блаженно сопящего сына и сказал:
— Я тоже хочу есть.
Наталья сказала:-— Рыба в печи стоит, доставай.
Евдоким вдруг вспомнил, как она пела, когда он возвращался с заморного озера, где сачком черпал рыбу. Что-то новое стало появляться в ней. Он внимательно, словно заново открывая ее для себя, посмотрел на жену. В больших синих глазах Натальи светилась теплота. Русые волосы выбились из-под косынки и ниспадали на высокий чистый лоб. Весь ее вид, такой простой и домашний, располагал к доброте, спокойствию, уюту.
— Поеду в другой раз в Усть-Чалыш, привезу тебе полушалок.
— Носить его здесь негде.
Евдоким молча пошел к печке за рыбой. После обеда он решил навести порядок в стайке у коровы. Стайка была временной, сплетенной из прутьев, наскоро обмазанных изнутри глиной. Корову Евдоким привел с собой из Оленихи. Сейчас она стояла в полусумраке стайки, жевала жвачку. Корова должна была отелиться в середине мая и уже почти не давала молока. Евдоким вывел ее на улицу, погладил по крутому вздувшемуся боку, хлопнул по холке:
— Погуляй!
Ему доставляло удовольствие возиться во дворе, задавать корове сено, даже убирать навоз. Кроме коровы он завел бы и поросенка, но его нечем было кормить. Скудного урожая картошки могло самому не хватить до осени. С пшеницей было еще хуже. Но больше всего он. мечтал завести овечек. От них и овчина, и шерсть, так нужная на одежду, и обувь. Однако пока купить их было негде.
Почистив стайку, Канунников долго стоял у дома, смотрел на раскинувшиеся луга. Желтая прошлогодняя трава шелестела от ветра, покачивались голые верхушки ветел. Он окидывал взглядом бескрайнее пространство и думал о том, что все это богатство не используется человеком. Будь его воля, он развел бы здесь стада скота. Построил маслозавод, бойню. На таких дармовых кормах можно размахнуться. Пойма прокормит тысячные табуны. Но он понимал, что воли ему на это не дадут.
А ведь, собственно, что тут особенного? Если у человека лежит душа к скотине, пусть разводит ее, сколько хочет. Все равно трава пропадает даром. Невиданное богатство каждую осень идет под снег, и никому до этого нету дела. Колхозам эту землю не поднять. Они горят вон, как сухие копны. А может, их кто-то специально поджигает? Канунников думал об этом без особой жалости. Он до сих пор не мог представить себя в колхозе. В его голове не умещалось, как могут жить одной семьей работящий, болеющий за землю, человек и бездельник. По его понятию выходило, что работящие будут обрабатывать и кормить тунеядцев. А раз так, то и они в конце концов потеряют интерес к труду, перестанут заботиться о земле. Начнут пустеть тогда деревни, зарастать чертополохом непаханые поля, голод прокатится по стране. Но вернуться к старому будет уже нельзя. Вот почему, решал он, надо жить одному. Тут что заработал, то и съел.
Евдоким тяжело вздохнул, завел корову в стайку, бросил в ясли сена и пошел в избу. Наталья стирала пеленки. Прядь светлых волос, выбившаяся изпод косынки, свесилась вниз, и, когда Наталья наклонялась, она почти касалась воды. Увидев мужа, Наталья выпрямилась, вытерла о передник руки, заправила волосы под косынку.
— Воды не хватило,— сказала она.
Евдоким молча взял деревянное ведро и пошел к реке. Ветер разогнал большую волну, брызги залетали в корму лодки. Евдоким залез в нее, зачерпнул ведром воду. Поставил его на песок и подтянул лодку повыше, чтобы не заливало. Когда он вошел в избу, Наталья попросила его вынести из корыта.
— У баб без работы не засидишься,— беззлобно сказал он, вынес воду, снял полушубок и сел к столу.— На улице падера поднимается.
— Апрель еще,— ответила Наталья,— Снег иногда и в мае бывает.
Евдоким посмотрел в окно и сдвинул брови. Из-за поворота Чалыша показалась лодка. Она шла со стороны Лугового.
— Кого это к нам еще несет? —с удивлением проговорил он. После Тошкиного посещения приезд людей стал пугать Канунникова. Он теперь уже ясно различал в лодке двух человек. Один греб, другой сидел на корме. Лодка была не Тошкина. Та высоко сидела над водой, задирала нос кверху. Когда лодка подплыла метров на двести, в сидевшем на корме человеке Евдоким узнал Спиридона. Определил его по шапке, у которой тот всегда заворачивал уши кверху и не завязывал их. При ходьбе они покачивались как маленькие крылышки. Спутника Спиридона Канунников не знал. Лодка причалила к берегу. Наталья, все так же глядя в окно, сказала:
— Встретил бы. Гости ведь.
Но Евдоким никак не отреагировал на ее слова. Спиридон со спутником уже поднялись на берег. Они о чем-то разговаривали между собой. На плече у Шишкина висело ружье. Спутник Спиридона в правой руке нес черный клеенчатый портфель, левой энергично жестикулировал. Был он молод, но, судя по портфелю,— уже начальник. Причем не меньше чем из Усть-Чалыша. А может, даже из города.
— Привет хозяину,— радостно произнес Спиридон и пожал Евдокиму руку.
Спутник Спиридона тоже протянул руку и коротко бросил: — Крутых.
— Евдоким Канунников,— назвался Евдоким.
Разделись. Спиридон поставил ружье в угол у печки. Евдоким предложил гостям сесть. Крутых оглянулся по сторонам, ища место для портфеля, сел на лавку и поставил его около ноги. Канунников ждал, когда гости начнут разговор. Но те молчали. Наступила неловкая пауза. В это время вошла Наталья. Крутых поднялся. Евдоким удивленно посмотрел на него, тот, улыбнувшись, сказал:
— Забыл кое-что в лодке. Пойду возьму.
Он взял портфель и вышел. Евдокиму показалось, что портфель и этот человек составляют одно целое, потому что Крутых ни на мгновение не расставался с ним.
— Откуда он? — кивнув головой на дверь, спросил Канунников.
— Из города, чекист,— ответил Спиридон.
— Кого же он разыскивает? — удивился Евдоким и посмотрел в окно на шагавшего к берегу чекиста.
У него почему-то сразу заныло под ложечкой.
— Кто его знает,— проговорил Спиридон, доставая кисет.
Крутых шел к лодке и все время смотрел под ноги. В одном месте он нагнулся, что-то подобрал с земли, положил в портфель. Выпрямиля и быстро зашагал к берегу. Евдокиму стало нехорошо. Он начал гадать о том, что могло заинтересовать чекиста на берегу, но так ничего и не мог придумать. Он сам тысячу раз ходил по этой дорожке и был уверен, что никаких предметов, привлекающих внимание, там не было. Может, оставил после себя заметку Гошка, а Евдоким ее просмотрел? Впутываться в историю из-за бывшего односельчанина ему не хотелось. Но и рассказать о Гошке тоже нельзя. Спросят, почему скрыл это от Овсянникова.
— Два дня в Луговом жил,— нарушил молчание Спиридон, кивая головой на окно,— Когда узнал, что я к тебе собрался, напросился ехать.
— Мне от Него скрывать нечего,— проговорил Евдоким.
Заскрипела дверь, и в избу вошел чекист.
— Как звать-то тебя? — обратился к нему Евдоким.
— Можешь звать товарищ Крутых. Я привык к официальностям. Можешь без товарища. А вообще-то меня зовут Владимиром. На службе отвык от имени. Все по должности да по фамилии.
— Фамилия у тебя строгая,— проговорил Евдоким.— А так шибко молод еще. Преступлениев много разоблачил?
— Я не разоблачаю. Я раскрываю. Такова работа.
Он сел на лавку, поставил около себя портфель, вытянул ноги.
— Холодно, ветер насквозь пронизывает.
— Может, есть будете? — спросила Наталья.— Мы уже пообедали, а вы с дороги.
— Есть не хочу,— ответил чекист,— а вот чаю бы выпил.
Наталья поставила на стол кружки, налила чаю, заваренного листом смородины и сушеной малиной. Спиридон придвинулся к столу. Крутых открыл портфель, достал небольшой кусок сахару, ножом расколол его пополам. Одну часть положил в свою кружку, другую отдал Спиридону. Несколько секунд посидел в раздумье, достал кусок сахара побольше, положил на стол.
— Это тебе,— сказал он, повернувшись к Наталье.— Больше за постой платить нечем. Сухим пайком взял, а съесть не успел.
— Ишь ты, вам даже сахар дают,— удивилась Наталья.
— Чтобы не так горько умирать было,— ответил Крутых, и нельзя было понять, шутит он или говорит правду.
— Рано о смерти заботишься,— проговорил Евдоким.— Прежде ведь сам человек пятьдесят на тот свет отправить должен. Иначе что ты за работник.
Крутых смерил его взглядом, задержавшись на широких, обветревших руках Евдокима, неторопливо отхлебнул чаю.
— Если бы мы не отражали наступление контрреволюции,— сказал он тихо, но очень твердо,— советской власти уже не было бы.
Слово контрреволюция он произнес с такой ярой ненавистью, что Евдоким невольно заерзал на скамейке. Ему подумалось: такой не только, не дрогнув, поставит кого-нибудь к стенке, но и сам бросится на дуло. А на вид совсем мальчик, еще раз отметил Евдоким и полез за кисетом. Попив чаю, Спиридон отодвинулся от стола и свернул цигарку.
— За окном-то чо делатся,— сказал он, показывая самокруткой на берег реки.
Над Чалышом летел снег. Но на земле снега не было. Жадно ловя каждый лучик солнца, она уже успела прогреться, и снежинки, едва прикоснувшись к ней, таяли. Желтая прошлогодняя трава намокла, посерела. Мужчины молчали, и это молчание казалось естественным потому, что у каждого из них был свой интерес, и ничто не связывало их вместе. Молчание угнетало лишь Наталью. Приезд чекиста не давал ей покоя, ее разбирало женское любопытство. Наконец она не выдержала и спросила у Крутых:
— Надолго сюда?
— Шишкин домой поедет — и я с ним,— ответил чекист и зевнул.
Ответ не удовлетворил Наталью, но задавать дальнейших вопросов она не стала. Собрала со стола кружки, накрыла полотенцем хлеб.
— Давно здесь живете? — вдруг неожиданно спросил, казалось, уже начавший дремать Крутых.
— Второй год,— ответил за жену Евдоким.
Ему не понравилось, что тот преднамеренно разговаривает только с ней.
— А сюда откуда приехали? — снова спросил Крутых и уставился взглядом на свои сапоги.
Канунников не знал, подозревают ли его в чем-нибудь или просто хотят прощупать, чем живет, но прекрасно понимал, что от него не отстанут, пока не удовлетворят любопытство.
— Из Оленихи,— проговорил Евдоким.— Слышал такую деревню?
— Чем же она тебе не понравилась?
— Названием,— съязвил Евдоким, начавший раздражаться
— По людям не скучаешь?
— Пока нет, все некогда как-то.
Разговор начал переходить в серьезное русло.
— До Омутянки напрямую далеко?
— Верст пятнадцать, однако, будет,— вставил слово молчавший до этого Спиридон.
Крутых резко обернулся к нему, заставляя умолкнуть на полуслове, и снова обратился к Канунникову:
— А ты как думаешь?
— Кто его знает, я летом там не был,— ответил Евдоким.
Крутых перевел взгляд на Наталью, и она опустила глаза, стала теребить передник. Воспользовавшись паузой, снова заговорил Спиридон:
— Я к тебе на охоту приехал. Места тут богатые.
Канунников догадался: Спиридон дает ему понять, что не имеет к чекисту никакого отношения. Дескать, приехали мы вместе, но каждый по своему делу. Снова неловкая пауза. Прервал ее Крутых.
— Гости у вас давно были? — спросил он Евдокима.
Тот даже вздрогнул. Он почему-то ждал разговора на эту тему, но оказался не готов к такой постановке вопроса. Крутых не спрашивал, были ли здесь другие люди. Он в этом не сомневался. Его интересовало, когда они приезжали сюда.
— Позавчерась,— ответил Евдоким.— Катер из пароходства приходил.
— Что они здесь делали?
— Указания давали. Я ведь бакенщиком устраиваюсь.
Крутых не обратил внимания на эти слова. Он, очевидно, уже знал, что на Чалыше открывают судоходство и Евдокима берут на работу. Но, зацепившись за какую-то ниточку, он хотел прояснить для себя некоторые детали.
— Кто на катере приезжал? — снова спросил он.
— Овсянников.
— Он курит или нет, не заметил?
Евдоким удивился этому вопросу. По правде говоря, он и ответить на него не мог. Овсянников не просил у Евдокима махорки, но курит он или нет, этого Канунников не помнил. Поэтому в ответ на вопрос чекиста он только пожал плечами.
— На берег Овсянников выходил?— снова спросил Крутых.
Овсянников на берег не сходил, он это хорошо помнил. Значит — какой-то след оставил Гошка. И зачем он только появился на Чалыше? Теперь вот снова приходится изворачиваться, врать.
— Да разве я помню, сходил, наверно,— простодушно ответил Евдоким.— Ведь он сюда приезжал по делу.
— А куда катер пошел?
— Вниз по Чалышу.
— Значит — вернется дня через три,— произнес Крутых и добавил:— Но это, может, и к лучшему. А кроме Овсянникова никто не приезжал?
— Кому же здесь быть?
— Это тебе лучше знать.
От последних слов Наталью даже передернуло. Все это время она прислушивалась к разговору, и он ей не нравился, как и сам приезд чекиста. А тут еще этот допрос. Ее вдруг взяла злость.
— Чего прицепился к мужику, как банный лист? — искренне возмутилась она.— В нашем доме преступников нету.
— Я этого и не говорил,— отрезал Крутых.
— Знаю я тебя,— решительно пошла в наступление Наталья.— Вот его недавно чуть не убили, так ты об этом не спрашиваешь. Да мало ли кто у нас был. Тебе-то какое дело.
Неожиданная смелость жены удивила Евдокима. Щеки Натальи побледнели, глаза наполнились гневом. Она не понимала, зачем нужно задавать обходные вопросы, когда можно спросить напрямик. Если подозреваешь человека в чем-то, скажи ему об этом. Но у Крутых был свой ход рассуждений. Он приехал по специальному заданию расследовать пожары в Луговом и Ельцовке. Не смотря на молодость, Крутых был очень наблюдательным человеком. Выйдя на улицу, он заметил на земле свежий папиросный окурок, который мог принадежать только приезжему человеку. Ни Евдоким, ни Спиридон папирос не курили. Привыкший не пренебрегать даже самыми незначительными уликами, Крутых решил выяснить историю окурка. Но это почему-то не понравилось хозяйке дома. Зато в пылу гнева она упомянула о любопытном с его точки зрения факте — нападении на Евдокима. Поэтому он тут же спросил о том, кто нападал на Канунникова и где это было. Евдокиму пришлось рассказать о возвращении из УстьЧалыша.
— Чего же ты в милицию не заявил? — выслушав его, спросил Крутых.
— Нужон я милиций, как собаке пятая нога. Ведь я — единоличник.
— Это ты зря,— ответил чекист и внимательно посмотрел на Канунникова.
Ему подумалось, что если бы тот вовремя заявил о случившемся, преступники могли быть задержаны. Но даже если их и не поймали бы, следствие могло иметь дополнительные улики. На этом разговор закончился. Крутых надо было собраться с мыслями, Евдоким же вообще не имел желания продолжать беседу.
Из серых тучек, затянувших небо, продолжал сыпать снег. Противоположный берег Чалыша словно отодвинулся вдаль, стал расплывчатым.
— Вот те и поохотились,— поглядев в окно, произнес Спиридон.— Того и гляди еще отзимок стукнет.
— В падеру вся утка по тихим местам сидит,— ответил Евдоким.— Там ее легче брать.
Но мерзнуть у стылой весенней воды Спиридону не хотелось. Он стал вспоминать весны, похожие на нынешнюю. По его наблюдениям охота в такую погоду всегда была неудачной. У Евдокима накопилось много неотложных дел, и он решил не обращать внимания на гостей. Разложил на столе гильзы, стал снаряжать патроны. Крутых сначала безучастно смотрел на это занятие, затем начал помогать Евдокиму. Он ловко вышибал пистоны из стреляных гильз, умело запыживал патроны. Канунников заметил, что возня с боеприпасами доставляла ему удовольствие. Но чем бы ни занимался Крутых, главным для него была его работа. Запыжив три патрона, он как бы невзначай снова начал расспрашивать Евдокима.
— С порохом-то трудно? — словно между делом обронил он.
— Еще как,— ответил Евдоким.
— А где берешь?
— Жгу остатки от старорежимного времени.
— А у добрых людей разжиться разве нельзя?
— Окромя меня доброго человека во всей округе не сыскать.
— Это почему же?
— Привечаю всех, кто сюда приезжает. Тебя вот — тоже. А коснись самого, приткнуться некуда.
— Ты, я вижу, человек веселый.
Евдоким, не выпуская из рук патрона, исподлобья посмотрел на Крутых. Он видел на своем веку много разных людей и научился распознавать их Безобидные на первый взгляд слова чекиста окончательно убедили его в том, что тот уцепился за какую-то ниточку и теперь, держась за нее, пытается выйти на главную цель. Он понял, что ниточка эта пролегла через его дом. Иначе не оказалось бы здесь молоденького подтянутого чекиста. К тому же весьма неглупого и дотошного, отметил про себя Канунников.
Снег за окном шел густо, и земля постепенно становилась белой. Дул ветер. В такую погоду огромные табуны уток собираются на небольших озерах, защищенных от ветра тальниками. За излучиной Чалыша, чуть ниже переката, находилось одно из таких озер. Оно было мелководным, к осени зарастало густой травой. На нем постоянно кормилась птица. В большую воду озеро соединялось с Чалышом узкой проточкой. Летом она пересыхала. Евдоким хорошо знал это место и хотел утром податься туда. По правде говоря, ни в дичи, ни в рыбе особой нужды у него не было. Да и мокнуть на холодном ветру Евдокиму не доставляло удовольствия. Но его начало угнетать присутствие Крутых. Это пристальное наблюдение давило. Крутых не был назойлив, но его интересовало все. Он внимательно посмотрев даже на пеленку, в которую Наталья заворачивала ребенка.
Несколько раз чекист как бы невзначай зацепил ногой корыто с золой, стоявшее у печки. Зола немного просыпалась на пол. Крутых явно что то искал, и это не мог не заметить наблюдательный Евдоким. Слежка раздражала его, выводила из себя. Вот почему он решил утром уехать на охоту. Но оставлять чекиста в доме вместе с Натальей ему не хотелось. Надо было каким-то образом уехать одному. И он решил сделать это тайно, не разбудив Спиридона. Люди, живущие на природе, встают рано.
Евдоким проснулся до зари, вышел на улицу. Ветер стих. На земле, словно марля, тонкой белой корочкой лежал снег. Лывы подернулись ледком. Густой воздух был наполнен звоном. Охота могла быть хорошей. Когда Евдоким потихоньку вернулся в избу, Спиридон уже сидел на лавке и наворачивал на ногу портянку.
— Тебя-то какая лихоманка подняла?
— Дак ведь пора уж,— откликнулся Шишкин.— Самое время стрелять.
— Кого стрелять?
— Утей, кого же еще.
С полатей свесил голову Крутых, спросил веселым голосом:
— На охоту? — и, не дожидаясь ответа, признался:— А я не охотник. Не понимаю этого и не люблю.
Канунников промолчал. Наталья наскоро собрала на стол. Охотники поели, еще раз проверили котомки с боеприпасами. За весла сел Евдоким. Греб он резкими взмахами, лодка легко двигалась вперед. К озеру они подъехали, когда небо еще только начинало сереть. Из-за кустов доносилось негромкое покрякивание уток, словно они переговаривались между собой. Еще не видя птиц, Евдоким понял, что собралось их здесь много. Он подумал, что охота будет недолгой. Непуганая птица летит прямо на ствол ружья. Охота действительно была короткой. Евдоким и Спиридон в течение двух часов расстреляли все боеприпасы и убили почти сотню уток. Они сложили их в лодку и присели на борт перекурить. Канунников, не произнесший до этого ни одного слова, спросил:
— Мальчонка с наганом где к тебе пристроился?
— В Луговом.
— А пошто он ко мне надумал ехать?
— Кто его знает. Говорят, поджигателев ищет. Тех, кто хлеб спалил.
— А я тут при чем?
— Ни при чем, конечно. Но у сыскных мозги по-своему повернуты.
Евдоким вставил весла в уключины и сел в лодку. Шишкин оттолкнул ее от берега. По истоку выехали в Чалыш. Немного ниже истока находилась узкая проточка, а за ней самый большой чалышский перекат. Позавчера Канунников поставил здесь три вешки, которые показывали судам путь обхода мели. Он особенно тщательно вымерил здесь глубину. Перекат имел особенность; течение било у правого берега, на середине реки находилась отмель. К левому берегу от нее отходили две песчаные косы. Пароход, гоня перед собой волну, мог проскочить одну из них. Но вторая коса была больше первой, и, ткнувшись в нее, судно обязательно должно было попасть в ловушку. Евдоким не знал всех тонкостей лоцманского дела, однако инстинктивно чувствовал особую опасность этого места для парохода.
Он посмотрел на тычки и заметил, что вода немного убыла. Подумал: завтра надо, сплавать сюда и переставить их ближе к берегу. А то, не дай бог, недолго и до беды. Грести против течения на осевшей под тяжестью лодке было нелегко. Не доезжая до излучины, у которой находился второй перекат, на весла пересел Спиридон.
— Ну и наворочали мы утей,— радостно сказал он, перешагивая с кормы через птицу.
— Теперь всю посевную буду с мясом.
Евдоким понимал напарника. Однако сейчас его занимали другие мысли. Он смотрел на реку, на проплывающий берег — и сердце его щемило. Вокруг лодки шла такая же жизнь, как и тысячу лет назад. Евдоким ощущал себя ее неотъемлимой частью, он готов был наслаждаться ею вечно и в тоже время с горечью понимал, что не волен сам распоряжаться собой.Человек живет по особым законам. Он является частицей огромного сообщества и обязан подчиняться правилам, которые его члены придумали сами для себя. Свобода — понятие призрачное. Человек сам хозяин своей судьбы, но он не может жить в стороне от других людей. Как ни пытается это делать Евдоким, у него ничего не выходит. Вот предложили ему стать бакенщиком, и он согласился. А если бы отверг предложение, что тогда? Пришлось бы складывать скарб и ехать на новое место. Но кто покажет ему такую землю, где он мог бы жить в стороне от всех и молча наблюдать за остальными? Или, может, пуститься в бега, как Гошка Гнедых со своим дружком Федором?
При воспоминании о Гошке перед глазами Евдокима сразу же возникло лицо молоденького чекиста, сидящего сейчас в его избе. Евдоким перевел взгляд на Спиридона. Тот греб, раскачиваясь на сиденье, и река, обнимая лодку, с ласковым журчанием пропускала ее вперед. Канунников не испытывал слишком большой привязанности к Спиридону, но тот нравился ему за спокойный и веселый нрав, желание помочь человеку в беде, кого бы это ни касалось. Шишкин не философствовал. Он всегда работал не покладая рук, и в этом была его высшая житейская мудрость. А может, так и надо, подумал Евдоким. Но внутри его тут же что-то восставало, противилось даже самой мысли об этом. Ему нужна была своя идея. Евдоким признавал только тот труд, который доставлял удовольствие и сохранял независимость.
Крутых ждал охотников на берегу. У его ног сидела собака Евдокима. Канунников удивился тому, как быстро чекист подружился с ней. Ведь еще вчера она бросалась на него со злобным лаем. Увидев в лодке добычу, Крутых искренне удивился.
— При такой охоте ни пахать, ни сеять не надо,— развел руки в стороны Крутых. Но тут же добавил:
— В нашей стране животный мир —собственность государства.
Охотники, сопя, втащили лодку на берег, пошли к избе. Чекист молча последовал за ними. Дом дышал жаром. Наталья только что посадила в печь хлеб и теперь прибирала со стола муку. С хлебом было трудно. Наталья пекла его из не сеяной муки, и Крутых обратил внимание на то, как тщательно сметает она со стола каждую белую пылинку.
На кровати в одной распашонке лежал мальчик, смотрел на вошедших круглыми немигающими глазами. Спиридон улыбнулся ему, и тот замахал ручонками, заскал ножками. Губы Евдокима дрогнули, на лице разгладились морщины. Сын стал осознавать окружающий мир, и отец все больше привязывался к нему. Наталья удивилась столь раннему возвращению мужа, она ждала его к ночи.
— Порох сожгли, вот и вернулись,— пояснил он.
Спиридон засобирался домой. На улице становилось все теплее, и он боялся испортить охотничьи трофеи. Да и время было горячее: в колхозе шла подготовка к пахоте. Крутых не стал возражать против отъезда. Он хотел еще раз заглянуть по своим делам в Луговое, повстречаться кое с кем из тамошних мужиков. Поглаживая рукой клеенчатый портфель, чекист окинул взглядом избу, словно хотел что-то прочесть на ее стенах. Но они ничего не могли рассказать ему. Крутых и так узнал здесь немало интересного. Эта поездка была для него очень важной.
Евдоким вышел проводить гостей. Он возразил против равного дележа уток. Взял себе десятка два, остальных отдал Спиридону.
— Не ерепенься. Посчитай, сколь ртов у тебя по полатям.
Спиридон сложил уток в свою лодку, но зато отдал Канунникову порох. Пожимая ладонь Евдокима, Крутых сказал:
— Не получилось у нас разговора. А жаль. Но мы еще встретимся. Будь здоров.
Последняя фраза прозвучала загадочно. Евдоким так и не понял — подозревают его в чем-либо или Крутых просто хотел узнать еще какие-то подробности. После отъезда гостей Канунников ощутил в доме пустоту. Он сел на лавку спиной к столу и стал отрешенно смотреть на дверь. Молчание осторожно нарушила Наталья.
— Приезжий без вас допрос мне устроил,— осторожно обронила она.
Наталья ожидала удивить этим Евдокима, но он спокойно, даже равнодушно произнес:
— Знамо. О чем расспрашивал-то?
— Часто ли приезжают к нам люди, не останавливался ли кто недавно. Ищет кого-то, а кого — не говорит.
— О Гошке не спрашивал?
— Не. И я не говорила. Кто его знает, какими делами он занимается. Зачем нам в них впутываться.
Евдоким с одобрением посмотрел на жену. Рассудительной, изворотливой стала Наталья. Догадливой, не по-бабьи мудрой. Все у нее в меру. Лишнего не скажет. Зато если вставит слово, то вовремя. И промолчит именно в ту минуту, когда нужно.
— Не скучно тебе здесь? Может, нам в село податься?
— Привыкла уже. Когда тебя нет, с сыном разговариваю. А ты дома, вместе на лавке сидим, в окошко смотрим. Скука и проходит.
Евдоким усмехнулся. Вспомнил, как плакала она здесь вначале. Хотя в Оленихе у нее никого не осталось. Отец с матерью померли, брата революция занесла в Воронежскую губернию, в родное село он не вернулся. Евдоким никогда не задумывался — любил ли он свою жену. Но сейчас он остро чувствовал, как дорога и необходима она ему. Человек не может уйти от мира, но семья может заменить ему этот мир, считал он. Семья — это тыл, опираясь на который ты плывешь по волнам жизни. Когда он крепок и. прочен, не боишься смотреть вперед, легче берешь барьеры. Жена была опорой Евдокима. Без Натальи ему не за что было бороться, нечего утверждать. Она занимала ровно половину его мира. Для сына там еще не находилось места, его существование только начинало входить в сознание Канунникова. Он ласково глянул на жену, взял ее узкую руку в свою большую сухую ладонь и положил к себе на колено. Наталья посмотрела на него, вздохнула и тихо проговорила:
— А съездить в деревню хочется. Давно не видела, как люди живут.
— Съездим. И в Луговое, и в Усть-Чалыш...
Солнце клонилось к закату. Розовые лучи его легли на излучину Чалыша и, отражаясь от воды, падали через окошко на небеленую стену избы. Снег стаял еще утром, мокрую старую траву обдуло ветром.
— День завтра хороший будет,— сказал Евдоким, глядя в окно. И, вздохнув, добавил:— Надо идти кормить корову.
Он убрал руку Натальи с колена и вышел, ветер дул с противоположного берега Чалыша, нес тепло. Земля отогревалась. Дней через десять, пожалуй, уже начнут пахать, подумал Евдоким. И вспомнил свою прошлогоднюю неудачу, когда полая вода залила его пашню. А на гриве земля неплохая, отметил он про себя. Нынче надо будет разработать участок побольше. Утром Евдоким долго не мог проснуться. Наталья толкала его в бок до тех пор, пока он не оторвал голову от подушки и не начал испуганно озираться.
— Кажись, мотор на реке стучит,— негромко произнесла она. Евдоким замер, но не услышал никакого стука. Он встал с постели, подошел к окну. Солнце заливало землю удивительным светом. Чалыш блестел, словно намазанный жиром. Канунников вышел на крыльцо в одном исподнем белье. Утренний воздух был наполнен пением птиц и какой-то особой свежестью. Весна взяла свое окончательно. За одну ночь распушились тальники, набухли почки у стоящей рядом с домом осины. Евдоким еще раз глянул на Чалыш — и тут до него донеслось отдаленное тарахтенье катера. Евдоким зашел в избу и беззлобно буркнул:
— Ну и слух же у тебя!
Наталья уже держала в руках ведро, она собралась доить корову. Он пропустил жену в двери и пошел к лавке, где лежала его одежда. Катер причалил к берегу только через час. Евдоким, как заправский матрос, принял чалку, помог установить трап. Команда катера обрадовалась ему . Белобрысый Мишка, который в прошлый приезд бегал за ельцами, долго тряс руку Евдокима и весело говорил:
— А ельчики-то были мировые. До сих пор как вспомню, так облизываюсь.
Мишку оттеснил незнакомый сухощавый мужчина в серых парусиновых сапогах с галошами. Евдоким, едва взглянув на его обутку, сразу понял, что этот человек из начальства. Незнакомец оказался работником пароходства. От простуды, от крика ли голос его осип и, когда он говорил, на шее вздувались жилы, а лицо краснело.
— Здорово, бакенщик,— прошипел он, протягивая руку.— Сапрыкин, из пароходства. Видел на реке твои вешки, молодец. Но сейчас вода падает.
Длинная фраза была, ему не по силам, он остановился перевести дух. Провел рукой по горлу, покачал головой:
— В верховьях Чалыша приморозило, вот и падает. Много не упадет, но ты будь начеку,— закончил он фразу.
Евдоким ощутил незнакомое ему раньше чувство. Он впервые осознал реальную связь между собой и этими людьми. И также впервые начал понимать, какая большая ответственность ложится на его плечи.
— Первый пароход пойдет послезавтра,— словно угадав его вопрос, произнес Сапрыкин.— Будь готов встретить.
— А как на других перекатах? — спросил Евдоким.
— Бакенщиков везде подобрали,— выдавил из себя представитель пароходства.— Теперь вот проверяем их готовность.
Катер простоял недолго. Сапрыкин еще раз подробно разъяснил Канунникову обязанности и ответственность, которые на него возлагаются.
— Сядет пароход на мель, пойдешь под суд,— сказал он.— Но лучше, чтобы не было ни того, ни другого.
На берег вышла Наталья с сыном на руках. Мишка, растянув в улыбке рот, поздоровался с ней. Сапрыкин, не скрывая своего удивления, долго смотрел на Наталью, потом сказал:
— Ничего, обживетесь.
Она дерзко стрельнула по нему глазами. Поскрипывая песком, отступила на шаг от воды. Сапрыкину подумалось, что с такой женщиной жизнь не может показаться скучной даже в самом дремучем захолустье. Гости попрощались с Канунниковым. Катер затарахтел и отвалил от берега. Глядя на него, Наталья спросила:
— Пароход-то, поди, в Чалыше и не развернется?.
Евдоким за всю свою жизнь настоящий пароход видел только один раз, когда ездил продавать рыбу. Да и то издали, с крутого берега Оби. Тогда он показался ему не очень большим. Но с того дня, как вскрылся Чалыш и пошел разговор об открытии судоходства, Канунникову казалось, что по реке должен пройти какой-то необыкновенный пароход. Во всех деревнях народ будет выходить на берег и смотреть на него.
— Здесь не развернется, а на широком Плесе сможет,— ответил Евдоким.— Иначе как же ему назад идти.
С мыслями о пароходе Канунниковы пошли домой. Они постепенно начали осознавать свое изменившееся положение. Еще Овсянников говорил Евдокиму, что скоро ему привезут тёс, из которого надо будет построить фонарницу. Фонари и керосин бакенщик должен беречь пуще глаза. Не окажись под рукой в случае надобности того или другого — и дорога судам на реке будет закрыта. Евдоким начал прикидывать, как должна выглядеть фонарница и где он ее поставит. К новой работе приходилось приступать гораздо быстрее, чем он этого ожидал. Производственные заботы по-новому наполнили жизнь Евдокима. Окружающая жизнь менялась на глазах, и ничто не в силах было помешать этому.
Некоторые перемены он воспринимал с болью в душе. Канунников до сих пор не понял смысла коллективизации. Он слишком хорошо знал землю и умел выращивать на ней хлеб лучше других. Он любил сравнивать пашню с конем. При одном взгляде на коня, говорил он, можно узнать, что представляет из себя его хозяин. У хорошего хозяина на лошадь любо посмотреть. А ну отдай его в пользование всей деревне? Заездят, замордуют, через неделю не узнаешь свою лошадь. Так и земля, рассуждал Канунников. У хорошего хозяина на пашню посмотреть любо-дорого. А отдай ее в колхоз — и станет с нею то же, что и с коллективной лошадью. Вместе с тем и то положение, в которое Канунников поставил себя, не устраивало его. В поисках своего смысла жизни он зашел в тупик. Служба бакенщиком открывала в этом смысле какой-то выход. Она придавала всей жизни новый поворот.
Наталья женским чутьем уловила это быстрее Евдокима. Катер пароходства представлялся ей надежной ниточкой, связывающей ее дом с внешним миром. И Мишка, приходивший за ельцами, и спокойный', рассудительный Овсянников вызывали у нее живой интерес. Это были приятные в общении люди. Го же самое она сказала бы о Спиридоне Шишкине или председателе колхоза Зиновьеве, хотя видела последнего всего один раз. После ухода из Оленихи ей пришлось на многое взглянуть другими глазами. Хлеб, всегда нелегкий, на берегу Чалыша доставался еще тяжелее. А точнее сказать, его не было вовсе. Конечно, Канунниковы не голодали. На их столе постоянно имелись рыба и молоко. Не бедствовали они и с мясом, особенно в то время, когда начиналась охота. Но мысли о хлебе никогда не покидали Наталью. Все зависело от того, будут ли иметь колхозники зерно на продажу. Еще хуже, чем с хлебом, обстояло дело с одеждой. То, что они с Евдокимом привезли из Оленихи, поизносилось, а новую одежонку купить было негде.
В стране вводились невиданные до этого формы торговли. Чтобы получить ситец, нужно было сдавать молоко, яйца, масло. Такой возможности Канунниковы не имели. Войдя в дом, Наталья положила сына на кровать, распеленела его и со вздохом произнесла:
— Скорее бы уж пароход приходил. Может, ситцем тогда разживемся, а то Ванюшку запеленать не во что.
Она ожидала, что Евдоким воспримет эти слова как жалобу на неустроенную жизнь, а значит, и укор в свой адрес. Ведь это по его вине они с ребенком на руках оказались здесь. Но Евдоким только буркнул:
— Теперь уж недолго. Скоро придет.
Она поняла, что и он ждет этой минуты с большим нетерпением. Ведь тогда их берег из заброшенного, никому неизвестного места превратится в разъезд на главной дороге. Проверять на реке тычки Евдоким поехал в тот день, когда по Чалышу должен был пройти первый пароход. Сама минута встречи с пароходом представлялась ему чрезвычайно торжественной.
Встали они в то утро с Натальей рано, над лугами еще только занималась заря. Наталья открыла сундук, достала единственную новую рубаху мужа и положила ее перед ним на лавку. Это была синяя сатиновая косоворотка — последняя обновка Канунникова, купленная перед отъездом из Оленихи. Ее берегли до особого случая. Глядя на рубаху, Евдоким подумал, что еще год назад он понятия не имел о профессии бакенщика. А теперь стал им сам. Превратился в пролетария, как сказал Овсянников. Только сегодня он в полной мере ощутил, какой тяжелый груз ответственности лег на его плечи. Наталья стала щепать лучину, чтобы растопить печь, накормить мужа завтраком.
- Не возись ты с печкой,— сказал Евдоким тихо,— принеси лучше молока.
Он выпил полную глиняную кружку, потоптался посреди избы и произнес, словно выдохнул:
— Ну, мне пора.
Наталья вышла проводить мужа до берега. Над горизонтом обозначился огромный кровавый горб солнца. Дул теплый ветер. Он нес с собой запах оттаявшей земли и лопнувших осиновых почек.
— Вот уж и листья появились,— сказал Евдоким и добавил с легкой грустью:
— Сеять пора.
Евдоким оттолкнул лодку от берега и прыжком заскочил в нее. Поудобнее уселся на сиденье, взялся за весла. Наталья все еще стояла на берегу.
— Как пароход придет — услышишь,— крикнул он ей.— Я его встрену на перекате.
Раньше в такую пору он был в поле. На краю пашни стояла его телега с мешками пшеницы, а сам он, налегая на рукоятки плуга, пахал. Плуг выворачивал наружу жирный, лоснящийся чернозем. Весна — трудная пора. Вспахать и отсеяться нужно в срок, который в Сибири составляет считанные дни. Евдоким не жалел ни себя, ни лошадей. Весной лицо его ^чернело, щеки проваливались, резче обозначались скулы. Но зато какой радостный возвращался он в село. А потом ждал первых всходов, первых дождей. Тоска по утраченной жизни охватила его. Путь назад еще не был заказан. Он мог вернуться в Олениху, да и в Луговом его бы приняли в колхоз. Но Канунников понимал, что уже не вернется.
А река меж тем несла лодку, и Евдоким лишь чуть шевелил веслами, стараясь выдерживать правильное направление. И вдруг до него донеслись нрвые, не слышанные ранее звуки. Впереди, за многими поворотами Чалыша, раздался трубный голос, похожий на далекий рев быка Канунников догадался — это гудок парохода, он быстрее заработал.
Первые тычки стояли на повороте, где Евдоким ловил осетров. Под напором течения они дрожали мелкой дрожью, пучки травы, привязанные к ним, шевелились, словно от ветра. За вчерашний день вода в Чалыше упала на вершок, но сегодня она снова начала прибывать. Тычки стояли на месте, правильно указывая путь пароходу. Да и что с ними могло случиться? Ведь после того, как прошел катер, на Чалыше не было ни одного человека. На реку Евдоким выехал вовсе не для того, чтобы проверить свою работу — уж в своей то добросовестности он не сомневался.
Ему хотелось встретить пароход, как и подобает бакенщику, у границы владений. Следующие отметки глубины стояли там же, где он воткнул их в песчаное дно реки три дня назад. Здесь тоже все было в полном порядке. Он лишь мельком взглянул на них и, налегая на весла, поплыл дальше. Впереди был самый опасный перекат. Он находился немного ниже протоки, в которой они со Спиридоном ставили фитиль. Река и здесь казалась полноводной, но это впечатление было обманчивым. Пароход мог пройти только узким коридором, прижимаясь к самому берегу. В тридцати саженях от него начинались песчаные косы. Летом они обнажались, образуя острова. Чалыш нравился Евдокиму во все времена года, но сегодня он был по-особому красив. На посветлевших, налившихся соком тальниках набухли бархатистые сережки. Молодая трава, которой еще вчера не было видно, нахально, прямо на глазах, лезла из земли. Ее упорство, неостановимая тяга к жизни всегда удивляли Канунникова.
Поднявшееся солнце разлило по реке золотистую краску, и Евдокиму казалось, что он попал в необыкновенный, нереальный мир. От вида травы, доносившегося с берега запаха сырой земли, готовой принять в себя семена растений, Канунников ощущал блаженство. Душа его переполнялась особой, не испытанной ранее радостью. Ему казалось, что он участвует в огромном празднике. Чалыш, словно чарка, налитая до краев, нес свои воды вровень с берегами. Время от времени над самой головой проносились табунки стремительных чирков. Впереди показалась укрытая в тальниках протока, за которой,начинался перекат. Евдоким расслабленно, бездумно смотрел на реку и вдруг подсознательно начал ощущать, что с ней произошла какая-то перемена. Словно она сделалась еще шире, вода поднялась в ней на невероятную высоту. Канунников стал оглядываться, ища отметки глубины, и удивился. Они стояли не в тридцати саженях от берега, а в доброй сотне, открывая пароходу прямой путь по самой середине реки. Еще не веря своим глазам, он повернул лодку прямо на тычки. Первая мысль, пришедшая в голову, была о том, что виной всему необычайно высоко поднявшаяся вода. Она затопила берег, и потому тычки оказались так далеко от него. Но тогда почему же он не заметил этого на остальных перекатах? Все стало ясно, когда Евдоким подплыл к тычкам, одиноко маячившим на середине Чалыша. Их установили здесь другие люди. Одна тычка была его. Он узнал ее по затесам и по тому, как был привязан к ней пучок травы. Вторая была новой. Очевидно, прежнюю упустили, когда выдергивали из реки, и она уплыла, подхваченная течением. А эту вырубили на берегу.
Евдоким взялся за нее и в это время второй раз услышал звук парохода. Канунникову показалось, что пароход находится совсем рядом. Он как бы спрашивал бакенщика, можно ли идти дальше по реке. В голове тут же созрела единственно верная мысль: вытащить из воды одну тычку и смерить ею глубину. Если она соответствует норме, значит, кто-то до него промерил здесь дно и указал пароходу правильный путь. Если же тычки умышленно перенесли на мель, тогда кому-то требовалось, чтобы пароход попал в аварию. Евдоким ухватился за тычку обеими руками и принялся раскачивать ее из стороны в сторону. Потом с силой дернул. Но сырая, набухшая в реке талина не поддавалась. „ Злясь на тех, кто так глубоко загнал тычку в дно, Евдоким встал одной ногой на борт лодки и стал рывками тянуть ее из воды.
Наконец-после долгих усилий он вытащил талину из песка Тут же ткнул ею в дно и обомлел: глубина Чалыша была здесь не больше сажени. Тогда Канунников, упираясь тычкой, словно шестом, направил лодку к берегу. Она шла прямо над песчаной косой — и везде глубина была одинаковой. Сомнения развеялись: тычки переставили умышленно. Не появись здесь Евдоким, пароход неминуемо налетел бы на мель. Он уже был рядом, за двумя или тремя поворотами реки. Острым слухом Евдоким улавливал его сопенье и шлепанье плиц по воде. Близость парохода заставила Канунникова торопиться. Стоя в лодке во весь рост, он изо всех сил толкал ее к берегу. И все время измерял глубину. Когда она достигла полутора сажень, Евдоким остановился и осмотрелся. Это было то самое место, где раньше стояли его тычки. Здесь и надо было поставить их заново. Сейчас он даже не пытался задавать себе вопрос, кто мог так зло и преступно поступить с ним. На это просто не было времени. Евдоким воткнул тычку в дно и поплыл обратно. По уговору с Овсянниковым на самых опасных перекатах бакенщики должны были ставить по две отметки глубины. Вторая тычка сидела в грунте еще крепче первой. Евдоким взмок, раскачивая ее из стороны в сторону, но талина не поддавалась. В это время пароход снова подал голос, и Канунников определил, что он находится за двумя поворотами от переката. Это было уже совсем близко.
Придерживая тычку левой рукой, Евдоким поднял правую, чтобы утереть пот с лица, и вдруг совсем рядом с собой услышал резкий мужской голос:
— Не дергай ее, не тобой поставлена!
Канунников испуганно вздрогнул. Все еще держась за тычку, он оглянулся и увидел рядом с собой Гошку с Федором. Они выплыли из протоки и, незаметно подошли к нему на своей ходкой и легкой лодке. Занятый работой, он не заметил этого. Но Евдоким обознался. Вместо Гошки в лодке сидел другой, совершенно незнакомый ему мужчина. Видно было, что он не брился уже несколько дней, и поэтому лицо его заросло колючей щетиной. Маленькие, глубоко посаженные глаза незнакомца зло и безжалостно смотрели на Канунникова.
— Не дергай ее,— повторил он, и у Евдокима все похолодело внутри.
Он вдруг сразу понял безысходность своего положения. Они сделают все, чтобы пароход сел на мель. Единственный человек, который может помешать им,— это он, Канунников. Он уже стал свидетелем готовящегося преступления. Вот почему живым его отсюда не отпустят. В голове Евдокима стали прокручиваться способы возможного спасения. Но ни один из них не показался ему реальным. На его стороне' было лишь время потому, что пароход находился совсем рядом. Надо было во что бы то ни стало выиграть его. Но Федор и Черный, как окрестил незнакомца Евдоким, прекрасно понимали это. Евдоким увидел, как тянется к его сапогу рука Федора. Еще мгновение — и она схватит его за ногу, постарается сдернуть на дно лодки. И тогда ему уже не удастся подняться.
Он немного отступил к борту и, сдерживая дыхание, спросил:
— Федя, а где же Гошка?
Федор поднял голову, и Евдоким, сжавшись пружиной, изо всей силы ударил его сапогом под подбородок. Тот опрокинулся навзничь, глухо стукнувшись головой о борт. Лодка Евдокима освободилась от державшего ее Федора, он упал на сиденье, схватился за весла и начал лихорадочно грести вниз по течению. Он стремился выскочить навстречу пароходу, шум которого уже явственно доносился до него. Канунникову казалось, что он уйдет от преследования. Тем более, что нападавшие, ошеломленные внезапным выпадом, пока и не пытались пускаться в погоню. И в это время он увидел, как Черный поднимает со дна лодки обрез. Расстояние между лодками не превышало пятнадцати метров, а Канунникову даже показалось, что он разглядел в черном стволе нацеленную в него пулю.
Выстрела Евдоким не слышал. Страшная сила бросила его на дно лодки, дикая боль обожгла руку, заполнила всю грудь. У него возникло ощущение, что кто-то огромный и тяжелый навалился на него, сдавил ребра, и от этого Евдоким долго не мог набрать в легкие воздуха. А когда набрал, увидел над собой чистое небо и все еще красное, хотя уже высоко поднявшееся солнце. Смертельное чувство опасности заставило его собрать воедино волю и последние силы. Канунников приподнялся в лодке и с удивлением обнаружил, что преследователи все еще не догоняют его. Черный склонился над Федором, очевидно пытаясь привести того в чувство. На лодку Евдокима он не смотрел, считая, что Канунников убит.
Евдоким ухватился раненой рукой за правое весло, пытаясь развернуть лодку к берегу. Он понимал, что как только Черный увидит его, тут же пустится в погоню. Уйти Евдокиму не удаотся, у него на это не было сил. Но если он первым достигнет берега и сумеет взобраться на него, его, возможно, увидят с парохода. Другого шанса спастись не было. Канунникову никак не удавалось справиться с лодкой. Правая рука не слушалась, он не мог вытащить весло из воды. Тогда он навалился на него всем телом и весло подалось. Перед глазами снова поплыли красные круги, грудь готова была лопнуть от нестерпимой боли. Он сделал гребок по направлению к берегу и потерял сознание. Черный перестал тормошить Федора, поднял голову и осмотрелся. Обе лодки несло течением, река была пустынной. Но из-за ближнего поворота Чалыша уже отчетливо доносилось шлепанье плиц парохода. Федор не приходил в сознание. Удар был настолько сильным, что при падении он разбил себе затылок и, очевидно, прикусил язык. Кровь текла у него из затылка и изо рта. Борт лодки был сильно выпачкан ею. Черный зачерпнул пригоршню воды, вылил на голову Федора. Тот застонал сквозь стиснутые зубы. Тогда он еще плеснул на него воды. Федор открыл мутные, ничего не видящие глаза. Потом стал приходить в себя. Оперся рукой о борт лодки, сел на сиденье.
— Надо быстрее уходить в протоку,— сказал Черный.— Греби к той лодке.
Они хотели увести лодку Евдокима в кусты тальника, чтобы ее не увидели с парохода. А самим по протоке, залитыми водой суходолами уйти через луга в Обь. Но Федор все еще не мог прийти в нормальное состояние. В голове его шумело, под глазами появились синие круги, он плохо соображал. Между тем обе лодки, расстояние между которыми увеличилось метров до сорока, течением подносило к берегу. К Евдокиму снова вернулось сознание. Лежа на дне лодки, он вдруг услышал тихий плеск. Его могла издавать только вода, бьющаяся о берег. Значит, лодка была у берега. И где-то совсем рядом раздавалось хорошо различимое шлепанье колес парохода.
Теперь Евдоким знал, что делать. Надо было вылезти из лодки и изо всех сил бежать на берег, обрывающийся к воде невысоким яром. Там его могли увидеть люди с парохода. Он попытался перевернуться со спины на живот, чтобы потом встать на колени. И снова сразу же ощутил непереносимую боль в груди. Перед глазами опять все поплыло. Но Евдоким страшно хотел жить. Никогда еще это желание не было у него таким сильным. Превозмогая боль, он перевернулся. Уцепился здоровой левой рукой за борт лодки и перевалился через него. Черный увидел Канунникова, когда тот карабкался на песчаный яр.
— Греби! — заорал он нечеловеческим голосом на Федора, но напарник даже не шелохнулся. Тогда он с силой толкнул его в грудь и Федор снова упал на дно лодки. Черный схватил весла и начал бешено грести к берегу. А обессиленный Евдоким уже выползал на яр. Он цеплялся за землю ногтями .и, прижимаясь к ней щекой, карабкался вверх. Новая сатиновая косоворотка его, лежавшая в сундуке до особого случая, вся была пропитана кровью и вымазана глиной.
Евдоким выполз на яр и, качаясь, поднялся во весь рост. Немного ниже этого места Чалыш делал петлю и разливался в широкое плесо. По правому, ближнему к Евдокиму берегу росли редкие кусты тальника. Напрямую через луг до них было не больше двухсот саженей. Грудь у Евдокима была налита обжигающей болью, ему все труднее становилось дышать. Изо рта к подбородку стекала тоненькая струйка крови. Сознание полностью вернулось к нему, сейчас оно было как никогда ясным. Перед глазами вдруг неожиданно встала картина его встречи с Гошкой Гнедых на ярмарке в Усть-Чалыше. У винной лавки тот стоял с черным неприятным мужиком. Только теперь до Евдокима дошло, что именно этот мужик и был сейчас в лодке с Федором. Но оглянуться на преследователей, проверить себя у него уже не было сил.
Евдоким смотрел только на плесо и видел, как снизу на него выходит широкий, неуклюжий пароход, таща за собой на буксире деревянную баржу. На ней стояли трактор, бочки, аккуратным штабелем лежали мешки с зерном. Чувствуя, что спасение совсем рядом, Канунников сделал шаг навстречу пароходу, и в это время сзади него прогремел выстрел. Жгучая боль пронзила мозги, в глазах все померкло, мир исчез. Евдоким как подкошенный упал на землю и уже не мог подняться. Держа в руках дымящийся обрез, Черный выскочил из лодки на берег, галопом влетел на яр и увидел лежащего на траве Канунникова. Он подошел к нему, пнул несколько раз в бок. Тело Евдокима шевельнулось, окрашивая кровью сухую траву. Убийца зачем-то наступил Евдокиму на кисть руки, словно пытался вдавить ее в землю. Но сделать эдо ему не удалось. Убедившись, что Евдоким мертв, Черный спустился к воде, привязал его лодку к своей короткой бечевкой. Федор очухался и уже сидел за веслами.
— Пересядь на корму,— бросил ему Черный,— Я погребу.
Обе лодки быстро пошли вдоль берега. Когда они завернули в протоку, из-за поворота показался пароход с баржей. Пароход носил иноземное имя «Зюйд». Его команда шла по Чалышу первый раз. Река была извилистой, со множеством перекатов. Опасаясь незнакомого фарватера, капитан шел' на среднем ходу. Он жалел старенькую посудину, которой от рождения исполнилось уже полвека. Но на последнем плесе капитан прибавил скорость. Подходя к протоке, он решил держаться ближе к тычке, установленной на середине реки. И пароход со всего хода влетел на мель.
Наталья не могла ждать парохода на берегу. Ей нужно было подоить корову, истопить печь, приготовить завтрак. Евдоким уехал не евши и поэтому вернется сильно проголодавшимся. Но время от времени она затихала и смотрела в окно. Первый гудок парохода она услышала, когда доила корову. Выскочила из стайки и прямо с подойником побежала к реке. Парохода не было видно. Наталья поняла, что он еще очень далеко, и вернулась к домашним делам. Однако теперь всю ее охватило нетерпение. Услышав следующий гудок, она снова выскочила на улицу. Ей показалось, что пароход уже совсем рядом.
Она простояла на берегу довольно долго, но он так и не появился. Наталья зашла в дом, завернула сына в старенькую пеленку и поношенный Евдокимов полушубок и решила ждать мужа на берегу. Ей казалось, что Евдоким приедет домой непременно на пароходе. Но время шло, а ни мужа, ни парохода не было. Свежий воздух убаюкал сына. Лишь изредка вздрагивали во сне его маленькие розовые ноздри. Потом он проснулся и заплакал. Ему захотелось есть. Наталья вернулась домой. Но вскоре до нее донесся отдаленный шум работающего двигателя. Наталья снова запеленала сына, накинула на себя одежонку и выскочила на берег.
Шум судна доносился не снизу реки, а сверху, со стороны Лугового. Сначала Наталья не могла понять в чем дело, но, выйдя к Чалышу, увидела показавшийся из-за поворота катер. Он возвращался в УстьЧалыш. В душе у нее появилось смутное предчувствие тревоги. По ее подсчетам, Евдоким должен был уже давно встретить пароход и вернуться с ним домой. А поскольку до сих пор нет ни его, ни парохода, значит, на реке что-то случилось. Появление катера нисколько не обрадовало ее. Наталья думала, что он пройдет мимо, но катер начал разворачиваться и причаливать к берегу. Едва с палубы скинули трап, как по нему на берег сбежали Сапрыкин и чекист Крутых.
— Где Канунников? — тут же спросил Сапрыкин, голос его уже не хрипел, шея не надувалась от напряжения, как прежде.
На ногах его были все те же парусиновые сапоги с галошами.
— Пароход уехал встречать,— сказала Наталья.
— Давно?
— Ишшо утром.
— Поднимемся-ка наверх,— обратился к Наталье Крутых и взял под руку, помогая взобраться на берег.
Наталья удивилась этой вежливой, но настойчивой просьбе и послушно пошла вместе с чекистом. На берегу Крутых еще крепче взял ее за локоть и, нагнувшись к уху, спросил:
— Нахапьев давно у вас был?
Наталья посмотрела на него широко открытыми глазами и попыталась высвободить локоть. Но Крутых крепко держал ее за руку.
— Давно был, я спрашиваю? — повторил он.
— Чо ты ухватился за меня? — начала сердиться Наталья,— Откудова мне знать твоего Нахапьева.
— А Гнедых знаешь? — спросил чекист, и Наталья поняла, что Нахапьев — это тот самый Федор, который приезжал к ним вместе с Гошкой.
Теперь у нее уже не было сомнений в том, что они что-то натворили. Она поняла: отрицать свое знакомство с Гошкой бесполезно. Ведь он тоже из Оленихи, Крутых может узнать это и без нее. Но, боясь быть замешанной в Тошкиных делах, она решила скрыть от Крутых часть правды. Не говорить ему, что они были здесь всего три дня назад.
— Гошку, что ли? — спросила она, словно не уяснила себе суть вопроса.
— Ну да, из Оленихи.
— Знаю, как не знать.
— С кем он был у вас? С Нахапьевым?
— С дружком каким-то. Фамилию я не спрашивала.
— А муженек твой где»?
— Я же сказала, пароход уехал встречать.
Крутых уже открыл рот, чтобы задать следующий вопрос, но в это время до него донесся гудок парохода. Он отпустил локоть Натальи и повернул голову. Пароход подавал непрерывные короткие гудки.
— Что-то случилось,— крикнул чекисту Сапрыкин.
— Ладно, я еще вернусь,— сказал Крутых Наталье и спустился к катеру.
Федора Нахапьева сибирская ЧК разыскивала давно. Он был из очень зажиточной крестьянской семьи. Гражданскую войну провел в банде атамана Кайгородова, свирепствовавшего в Горном Алтае. Нахапьев участвовал во всех грабежах и расправах, поэтому его знали там во многих селах. После войны, заметая следы, он осел сначала в Бийске, затем в Барнауле. Но на работу устраиваться не стал, боялся — могут узнать. Жил у проституток. Днем спал, вечером выходил грабить. Иногда выезжал в села на крупные ярмарки.
На одной из них в Усть-Чалыше познакомился с Гошкой Гнедых. У того не было особых счетов с Советской властью, но их быстро сдружила любовь к выпивке и чужим бабам. Осторожный Нахапьев постепенно втянул Гошку в свои дела. Гнедых не участвовал в самых дерзких разбоях, но нередко выводил Нахапьева на мужиков, удачно барышнувших на ярмарке. В Усть-Чалыше судьба свела Нахапьева с Никитой Нечипоренко, еще десять лет назад считавшимся самым богатым человеком Причалышья.
Фамилия Нечипоренко стояла первой в списке людей, подлежащих раскулачиванию. Каким-то образом он узнал об этом. Уложил в мешки самое ценное барахло, утварь, деньги, запряг лучшую пару лошадей и ночью исчез из деревни. Но перед тем, как взяться за вожжи, поджег усадьбу вместе с домом и скотным двором. И с тех пор он постоянно мстил Советской власти. Нынешней весной вместе с Нахапьевым они сожгли несколько колхозных амбаров.
Расследуя два последних пожара, Крутых вышел на след Нахапьева. Ему удалось нащупать и связь его с Гошкой. Окурок, подобранный чекистом у дома Евдокима, оказался свежим, папиросы назывались «Пушка». Оставалось выяснить, курит ли их кто-нибудь на катере. Возвратившись со Спиридоном Шишкиным в Луговое, Крутых заново опросил многих людей. И снова ему удалось напасть на маленький след. Один из колхозников сказал, что в ту ночь, когда сгорел амбар с хлебом, он видел на окраине села двух верховых. Рассмотреть их он не мог, они были слишком далеко. Но хорошо помнит, что один из них курил. Тогда он принял их за своих, а сейчас начал сомневаться. Крутых пошел вместе с колхозником на то место, где стояли всадники. Обшарил на коленях всю землю и нашел выцветший от воды и солнца окурок. Это были все те же папиросы «Пушка». Во всем Луговом не нашлось человека, который бы курил папиросы. Здесь пользовались только самосадом. Не нашлось такого и на. катере. Матросы курили махорку, Сапрыкин и Овсянников не курили вообще. И Крутых понял, что ему нужно возвращаться к Канунникову. Именно в его доме лежал ключ к истории с двумя идентичными окурками, а , возможно, и к распутыванию всего клубка с пожарами.
Признание Натальи в том, что у них были Нахапьев с Гошкой, прояснило, для него почти все. Оставалось выяснить роль Евдокима. Едва катер вышел за поворот реки, Сапрыкин и чекист сразу увидели пароход «Зюйд». Сомнений не было — он прочно сидел на мели. Сапрыкин выматерился.
— Если машина сорвалась с фундамента,— сказал он,— прощай навигация до следующего года.
Крутых промолчал. Он подумал о том, что Канунникова надо будет арестовать прямо на пароходе и немедленно отправить в Усть-Чалыш. Катер причалил к «Зюйду» с левого борта. Разворачиваясь против течения, он чуть не налетел на тычку, которую Евдоким успел перенести к берегу. И Сапрыкин понял, что капитан «Зюйда» не заметил ее. Едва катер стукнулся о борт парохода, Крутых и Сапрыкин перепрыгнули через поручни на его палубу. Из машинного отделения поднялся мокрый, перепачканный смазкой капитан.
— Слава богу, в трюме все в полном порядке,— сказал он.
— Как же ты просмотрел отметку глубины?-—спросил его Сапрыкин.
— Ничего я не просмотрел,— ответил капитан.— Я шел между ними.
Втроем пошли на правый борт. В десяти саженях от парохода, вздрагивая под напором течения, стояла тычка, которую не успел перенести Евдоким Стали решать, как сдернуть пароход с мели.
— Надо цеплять его катером за корму, а я дам полный назад,— предложил капитан.
Команды обоих судов начали готовиться к операции. Крутых решил в это время обследовать обе тычки и берег. Его немного насторожило то, что здесь не оказалось Канунникова. Но он тут же подумал, что Евдоким, совершив преступление, сбежал. Чекист попросил капитана дать ему одного матроса и спустить на воду лодку. Осмотр тычек ничего не дал Крутых. Но на берегу он сразу же нашел окурок «Пушки», из которого еще не успел выветриться запах дыма. Крутых прошел немного по тальнику и увидел лодку Евдокима. Он узнал ее сразу. На дне лодки чернела лужа крови. Кровью были вымазаны борта и весла.
— Э-эй, сюда! — вдруг услышал Крутых испуганный голос матроса.
Чекист выскочил из тальников на крутой яр. И сразу увидел Канунникова. Тот лежал, уткнувшись лицом в траву и широко раскинув руки. Над ним стоял сгорбившийся матрос. Катер помог «Зюйду» сняться с мели. Сапрыкин с капитаном стали советоваться о том, что делать дальше. Если отметки глубины переставлены умышленно, на мель можно сесть снова уже на следующем перекате. Но в это время они увидели Крутых, махавшего им с берега рукой. Пересев на катер, Сапрыкин подъехал к нему.
— Канунникова убили,— сказал чекист и показал рукой на яр.
— Кто бы мог это сделать? — спросил Сапрыкин.
— Те, кто поджег в Луговом амбар,— ответил чекист и в свою очередь спросил:— Куда ведет эта протока?
— В озеро, до него здесь не больше полуверсты.
Оказалось, что Сапрыкин хорошо знает эти места.
— А еще куда можно уйти отсюда?
— Больше некуда,— ответил Сапрыкин,— Кругом разлив, лодку видно на нем за три версты.
Здесь же на берегу было принято решение о том, что «Зюйд» пойдет своим маршрутом, а Крутых с Сапрыкиным отправятся в устье протоки, выходящей в Обь. И там подождут бандитов. Те смогут добраться туда не раньше следующего утра, а катер будет на Оби уже сегодня вечером. Но на всякий случай на Чалыше решено было оставить трех матросов с ружьем. Надо было запереть бандитам оба выхода из проток.
Тело Евдокима перенесли на палубу парохода, накрыли парусиной. Команда катера, сняв шапки, в молчании постояла у его ног. Суда дали прощальные гудки, и «Зюйд» зашлепал вверх по Чалышу, намереваясь дойти, как и предполагалось, до самой последней пристани. Но первую, незапланированную остановку он должен был сделать у дома Канунникова. Не находя себе места, Наталья снова вышла на берег. Снизу Чалыша доносилось торопливое хлопанье плиц по воде. Наталья поняла, что идет пароход, и у нее отлегло от сердца. Она не знала, что на его носовой палубе прикрытое куском парусины лежало тело Евдокима.