Аглая. Повесть. Часть 1.
Свидетельство о публикации №224031900210
«Как седая меня мать
Провожала
Вся деревня, вся родня
Набежала.
Ох, куда ж ты, паренёк,
Ох, куда ты!
Не ходил бы ты, Ванёк, во солдаты!
В красной армии штыки,
Чай найдутся,
Без тебя большевики,
Обойдутся!»
Весело поёт-гуляет деревня Калиновка, что на берегу быстрой реки Калиновки находится! Бабы в цветастых платьях, да сарафанах, мужики в вышитых рубахах, справные девки, пунцовые, под цвет своих платков, да парни с гармошками в руках, да сапогах начищенных, отбивают чечётку под частушки, хватают девок, под свист и улюлюканье в толпу уводят, в пляс.
Веселится народ – грустить-тосковать некогда: урожай убран, скотина забита, мяса полные погреба, хозяйственные бабы грибов-ягод на зиму бочонками назаготавливали – голодом теперь не сидеть, так почему бы и праздник не устроить?!
Тем более, провожают в армию девятнадцатилетнего Ванюшку – сына Демьянова, парня хорошего по всем показателям – и из себя-то красив, и хозяйственный, благо, батька всему научил, и серьёзный, не то, что некоторые в деревне – только хи-хи, ха-ха, да по гулькам шататься. Этот нет – лишнего слова не скажет, а как глянет из-под светлых широких бровей – всю душу ему выложишь.
Сидит, смущённый, пунцовый от жары, весь какой-то степенный не по годам – как же, вырос, взрослый, армия впереди, каждый такое за честь посчитает. Вот и родители рядом сидят, гордая мать его, Анфиса Павловна, да отец Демьян Егорович, гордятся сыном своим, вон как вокруг посматривают, словно бы у других ни у кого сыновья не служили.
Всем довольны гости – а они это видят, потому ещё гордость их берёт – справно сына в армию проводили, хорошо это событие односельчанам преподнесли.
Вон сколько народа собралось – все, все здесь, вплоть до председателя, сидит он рядом с Егорычем, усы время от времени потирает, глаза светлые, уже немного пьяные, блестят мягким, голубоватым светом, посматривает он вокруг, то и дело останавливая взгляд на Иване, его родителях, да строго поглядывая на дочь свою – малолетку Софью.
Софья скромна, неказиста, росточком маленькая, коса жидкая до пояса, фигурка худая, тщедушная – как только земля её носит, да как работу она по дому делает, непонятно. В деревне, чтобы робить, бабе силища нужна. Вон, остальные девки по сравнению с ней – кровь с молоком. Статные, высокие, лица розовые, а эта – ни Богу свечка, ни чёрту кочерга. А может, и выправится ещё, дитя ведь – шестнадцать недавно минуло.
-А что, Демьян! – заявляет вдруг подпивший председатель – как бы нам с тобой породниться, а? У тебя парень, у меня девка… Ты не гляди, что она замухрышка – годик-другой, она нашим тёлкам фору даст!
Приосанился Демьян, притихла Анфиса Павловна – смотрят на председателя, уж не шутит ли? Недалеко от них и Сонька примолкла – услышала, что говорил отец, сердце так и зашлось. Давно уже она засматривается на Ванюшу, и кажется ей, что лучше парня в их деревне и не сыскать вовсе.
Кинула взгляд на Ивана, а он и внимания на слова председателя не обращает, смотрит в другую совсем сторону. Сонька-то знает, куда, да поделать ничего не может.
-Да мы, Сазон, и не против – забасил Демьян – только вот, сын-то… Против его воли не пойдём, сам знашь – характерный он у нас. Скажет – как отрежет. А так – породнились бы мы с тобой, чё ж такого кума не иметь!
-Сонька-то моя – да хоть бы сейчас, токмо мала ещё!
Заржал председатель так, что Софья вздрогнула. Покосилась на отца с обидой.
-А ты на батьку не крысься, ишь, сверкает гляделками!
Соня опять на Ивана смотрит – неужто не скажет он ничего, не вступит в беседу. Тогда бы сразу всё ясно было. Но Иван много говорить не привык – он человек дела, а не слова. Встал молча, чуб свой золотистый поправил, да и пошёл. Соня знает, куда. В самом конце стола сидит рядом со своими родителями Аглая – местная девка, красавица, каких сыскать. Статная, невысокая, с тёмно-русой косой и ярко-голубыми глазами, губы полные приоткрывают в усмешке белую полосочку зубов, на щеке родинка… Ох, и красивая девка удалась!
Вот Иван наклонился к Аглае, шепнул ей что-то, взял за руку, да из-за стола вывел. Обошли они пляшущую толпу и скрылись в сенях, оттуда – на улицу, во двор.
У Софьи на глаза слёзы навернулись – всё она готова отдать за то, чтобы Иван был рядом с ней. Давно уже в своих мечтах она представляла себя его женой, как будет у них добротный дом, детишек много, хозяйство. Она, Сонька, ночами бы не спала – берегла покой любимого… Закрыв глаза, представила, как гладят её руки пшенично-золотистые волосы Ивана, так в свои мечты ударилась, что перестала слушать, о чём взрослые беседуют.
-Вона куда он, смотрит-то…- буркнула Анфиса Павловна, проводив сына взглядом – мы-то с батькой такой невестке не сильно рады, да рази они, молодые, нонче нас слухают? Сами вумные, всё знають…
Демьян повернулся к жене, сверкнул тоже уже пьяненькими, мутными глазами.
-Рази я собственному сыну не указ? Не хочет по-хорошему, придётся батьку по-плохому слухать!
И стукнул кулаком по столу. Анфиса Павловна зашипела на него – мол, чего разбушевался, старый дурак, девки – сёстры старшие Ивана, смешливые хохотушки, прыснули все в ладошки.
-Молчите, курвы! – Демьян им кулаком погрозил, повернулся к председателю – давай так, Сазон Евдокимыч… Отслужит Ванька службу, с армии придёт – там поглядим. Я, если что, супротив слова не скажу. Сонька твоя девка ладная, худа только, но выправится, думаю…
Прекрасно понимал Демьян, чего его так на свадьбу сына с этой страшилкой Сонькой потянуло – любой бы в их деревне за честь почёл в родстве с председателем находиться. Загорелось у Демьяна, зажгло где-то в груди провернуть такое выгодное дельце. Только Ванька, дурак, не понимает, что он теряет, но это Демьян ему и пообломать может – супротив отцовского слова Ванька не пойдёт, чтобы он там не говорил…
И чего он в этой Глашке нашёл? Ну, красивая девка – не более того. От семьи её никакого толка не будет – отец, как Глашкина мать умерла, привёл в дом бабу из соседней деревни. Нерадивая та баба – к хозяйству не приучена, только детей клепает одного за другим. Как про таких у них говорят: «Чашки-ложки под столом, курицы в комоде». Вот уж надо было выдумать такое: «Курицы в комоде»!
****
-Аглаюшка, ты ждать меня будешь?
-Конечно, Ванюша – повернула к нему своё розовое, с мороза, личико, улыбнулась той неповторимой улыбкой, которую только он, Ваня, видит, когда она для него улыбается. Так и хочется все её ямочки на щеках зацеловать!
-Ты, Аглаюшка, письма мне пиши, ладно. Я ждать буду. Про всё пиши – как дела делаются, как хозяйство. Приду на побывку – свидимся, а там и вовсе недолго служить останется. Потом поженимся, детишек народим, хозяйство заведём, а лучше в город уедем, там устроимся. Там стройка такая разворачивается! Эх, и интересно жить на белом свете, Глашка! Мир бы нам повидать!
-Да мне без тебя, Ванюша, никакого мира не надо!
-Дура ты, Глашка! Нельзя на одном человеке зацикливаться…
-Что это – нельзя?! Как же… Все один раз замуж выходят, и я также хочу.
-«Замуж» - передразнивает девушку Иван – я тебе не про замуж вовсе. Вот что вы, бабы, за зацикленные существа!
Любит Аглая Ивана, как не крути. Днями и ночами, за хозяйскими делами, да во сне, думает о нём постоянно и знает, что он тоже о ней думает. По-другому они и не мыслили – только вместе быть, больше никак. Нет у них разных дорог – одна должна быть. Это как две половинки одного целого – никак нельзя делить-разлучать, не сможет одна половинка без другой жить.
Они останавливаются около чьего-то плетня, присаживаются на стылую лавчонку тут же, Иван осторожно обнимает Аглаю, прижимает к себе, касаясь губами её холодных щёк и лба.
-Ох, Ванюша – тихонько шепчет девушка – неспокойно мне на сердце, будто давит что-то… Поди случится чего…
-Ну что ты, что ты – успокаивает он её – что случиться-то может, глупенькая. Всё хорошо будет, только пиши мне почаще, ладно. Письма долго идут…
Прячет на его груди своё лицо, по которому уже бегут стылые слезинки и шепчет:
-Каждый день тебе писать буду. Пойдём, Ванюша, ушли мы от гостей, не браво это – батька твой обсердится…
Они возвращаются по тёмной улице, держась за руки и уже не разговаривают, а идут молча, думая каждый о своём.
Иван задерживается во дворе, слышит из окон пьяный ор гостей, которые поют песни, разворачивается и идёт к воротам – в последний раз перед службой посмотреть на расстилающуюся за дорогой степь, слышит голос позади:
-Иван!
Оборачивается – Софья.
Молода девчонка, да прилипчива – думает он про себя. Неприкрытым глазом любовь эту видно, из-за неё в деревне все над Софьей беззлобно подсмеиваются. Знают, что Иван Аглаю любит, и не понимают, что должно произойти, чтобы разлучить их. Сонька тоже это понимает, но поделать с собой ничего не может.
-Чего тебе, Соня?
Она подходит к парню – в тёплой дублёнке, цветастом платке, уж отец свою дочь одеждой не обижает, всё лучшее для девки. Приподнимается на цыпочки, так, что её губы оказываются почти на уровне губ Ивана и шепчет:
-Ваня, я ждать тебя буду. Ждать!
Её тёплое дыхание смешивается с дыханием парня, он смотрит на неё так, как, наверное, смотрит на Аглаю – это Сонька себя так утешает, но вот заканчивается это чудесное, мимолётное время, Иван берёт её твёрдыми руками за плечи, отодвигает от себя и говорит твёрдо:
-Ты, Соня, это оставь. Ни к чему это… Встретишь ты ещё хорошего парня, влюбишься. А я Аглаю люблю.
-Не встречу – шепчет Соня, а по щекам слёзы уже бегут прозрачными ручейками – я тебя люблю, Иван! Не люб мне никто другой!
-Я, Соня, ответить тебе не могу тем же. Нет у меня никого дороже Аглаи, и не будет.
Она разворачивается медленно, и уходит, ссутулившись и загребая ногами выпавший снег, словно старушонка. Больно ей. Больно так, что в сердце саднит – пошла бы и вырвала его с корнем, это сердце, чтобы жилось спокойно, без этих вот страстей по Ивану.
Гуляния заканчиваются далеко за полночь. Народ разбредается по своим домам, уставшие, но довольные – и наплясались, и напились-наелись, и наговорились.
Девки Демьяновы принимаются за уборку – их много, Анфиса Павловна аж семь дочерей мужу подарила, только вот Иван, последний парнем получился. Потому и балуют матка с батькой, потакают в чём-то, хотя, конечно, Иван серьёзным и неизбалованным растёт.
Довольный Демьян сидит за столом, пьёт из большой кружки бражку, заедая мелкой вяленой рыбёшкой, хмыкает себе в усы, потом говорит:
-Вот, Ванятка, отслужишь, домой явисься, можно будет и о своём хозяйстве подумать. Да жену хорошую подыскать.
-Ты, батька, сильно-то не старайся – спокойно отвечает ему Иван – слышал я, как ты сегодня перед председателем стелился. Только не люба мне его Сонька. Я Аглаю люблю. Вернусь из армии – в Калиновке не останемся, в город уедем.
-Ой! – вскрикивает Анфиса Павловна, прикладывая руку к груди – чё удумали, окаянные!
-Вот ещё новости! – стукает кулаком по столу Демьян – «в гооород»! А деревню кто поднимать будет, а?! Коли вы все по городам разъедетесь?! Мы, старики да старухи?!
-Бать, ну чё ты прикопался к нему? – спрашивает Стеша, самая старшая сестра, она уже замужем за Степаном, который сидит тут же, покуривая в печь и ухмыляясь в усы, молчит, не встревает в разговор. На правах старшей, да и со своим строптивым характером, Стеша иногда может на отца и прикрикнуть, вот как сейчас – хочет, пусть в город едет! По твоей указке он, что ли, жить должон?
-Цыц! – рявкает Демьян – ишь ты, разговорились они! Все против батьки! И ты, тельпурга, туда же! Много бы понимали! Смотри, Стешка, я не посмотрю, что ты замужняя баба, да при детях - сниму счас ремень, да отхожу тебя! С отцом так разговаривать!
Сёстры заливаются смехом, а с ними и Степан с Иваном. Рассерженный Демьян выходит в сени, отворив крепкие двери ударом ноги.
-Не перечил бы ты батьке, сынок – осторожно говорит Ивану Анфиса Павловна.
****
-Батька, люблю я его, ну сделай ты что-нибудь!
Сазон Евдокимович смотрит на дочь круглыми, осоловелыми глазами. На второй день после Ванюшкиных проводов он опять загулял, да где – у Демьяна, конечно. Курили они в бане самогон, там же и свежак сразу пробовали. Пили до тех пор, пока бойкая жена Сазона, Марья Степановна, не наведалась, да не погнала мужика домой. Сейчас еле-еле отошёл он от праздника, да заметил, что Софка невесела ходит. Спросил её, чё случилось, тут она и выдала – жить, мол, без Ивана не могу…
-А чё же я тебе сделаю-то? Насильно мил не будешь, Сонюшка!
-Я, батька, руки на себя наложу, коли он мой не будет. Не могу я без Ванятки жить, чтобы Аглашка эта пропадом пропала! Батька, спортить её надо, тогда Ванюшка на ей ни за что не женится!
-Что надумала, дура!
Упала она перед отцом, в колени уткнулась, и ревёт. Тот по голове её мозолистой рукой погладил, утешил, как мог:
-Ну, будя, будя… Иди, Софка… Чё-нить придумается. Да не реви, можа забудешь ещё свово Ванюшку за три-то года.
После неё Степановна зашла к Сазону, да и говорит:
-Сгубим единственную кровиночку, Сазон. Чё и делать, не знаю я. Может, к бабке Писте на болота сходить? Она отворотит…
-Тёмный ты человек, Машка – говорит Сазон – дура баба. Тётка Пистя отворотит… Дурь, она и есть дурь. Давай, позови-ка мне Мишку.
Мишка Сазону по хозяйству помогает. Приблудился во время войны мальчонка, да и остался у Сазона. Детей у них с женой больше не было, вот Мишка, довольствуясь малым, и поселился у председателя. Сейчас уже парень настоящий, хотя всего-то года три прошло, с тех пор, как пришёл. Отъелся на щедрых Сазоновых харчах, заматерел. Когда парень вошёл к Сазону, тот губами пожевал и сказал ему:
-Ты, Мишка, садись. В ногах правды нет. Есть у меня дело к тебе важное…
Но делать Мишке ничего не пришлось.
Продолжение здесь
Ещё один рассказ, мои хорошие. Тот самый, который обещала.
Буду рада Вашим комментариям и первоначальной оценке.
Берегите себя. Остаюсь всегда Ваша. Муза на Парнасе.