Я стоял у окна в комнате Лины и смотрел на двухэтажный деревянный барак напротив. Там что-то происходило, и меня не покидало какое-то тревожное чувство. Так бывает обычно перед грозой, но грозы, в принципе, не могло быть в январе.
А потом это случилось: к бараку подъехал катафалк, и двое мужчин вынесли из него гроб, оббитый тканью какого-то невероятно красного цвета. Слишком яркий. Даже с третьего этажа я разглядел, что гроб был дешевым. Возможно, самым дешевым из всех предложенных, но ничего удивительного в этом не было, учитывая то, кто жил в этом бараке.
Гроб занесли в средний подъезд.
В комнату вошла Лина.
— У нас похороны, — сообщил я ей, — в бараке покойник.
— Он умер два дня назад, — сказала Лина, — видела, как его увозили.
— Зачем его привезли сюда? — спросил я, — странно. Хоронили бы из ритуального.
— Наверное, у них нет денег, — ответила Лина. Только сейчас я сообразил, что по-прежнему смотрю на окна барака, пытаясь понять, где жил ныне покойный.
— Что там? — спросила Лина.
— Ничего, — ответил я, думая об одногруппнике, который снимал квартиру в доме, напротив Дома траурных обрядов. Между собой мы называли его просто «морг». Когда кто-то из девочек спросил одногруппника, не угнетает ли его тот факт, что каждый день приходится смотреть на гробы, он пожал плечами и ответил, что уже давно перестал обращать на это внимание. Я бы так не смог. Или… Конечно, смог бы.
К подъезду потянулись люди. Кто-то нёс искусственные цветы, кто-то венки или траурные корзинки, но большинство шли с пустыми руками. Я подумал о соседях покойника. Какого это, знать, что за стеной лежит мертвый человек? Лежит в гробу невероятно красного цвета, который вызывал очень неприятные ассоциации. Я знаю, что раньше всех покойников привозили домой, но ведь те времена остались в прошлом. И, если когда-то это было нормой, то сейчас нормой было хоронить из морга.
— Была бы его воля, он бы сбежал отсюда, — тихо сказала Лина. Мне стало слегка не по себе, но не от её слов, а от тона, каким они были сказаны. Создавалось впечатление, что она произносит речь над гробом. Скорбно и… и как-то ещё. Может быть, смиренно?
всех нас рано или поздно ждет смерть. но не многие из нас захотят сбежать с собственных похорон, потому что пришедшие попрощаться начнут вести себя так, как будто перед ними лежит не покойник, а собутыльник, которому стало нехорошо, и он просто прилег отдохнуть
Я вспомнил цвет гроба и невольно поежился. Кому вообще пришла в голову мысль использовать такую яркую ткань? Зачем?
— Скорее всего, они сейчас пьют, — сказала Лина.
— Кто?
— Его соседи… всё, кто пришли с ним попрощаться.
Я постарался отвлечься от происходящего в доме напротив, но мысли то и дело возвращались к покойнику, и я периодически выглядывал в окно, как будто ждал, что из подъезда выйдет мертвец, сбежавший с собственных похорон, а я этого не замечу.
В одиннадцать часов из подъезда кто-то вышел…
— Кто это? — спросила Лина шепотом.
— Кто-то из… не знаю. Кто-то, кто живет здесь.
— А почему он в строгом костюме?
Эта часть двора была не освещена, мы видели лишь покачивающийся силуэт, одетый явно не по погоде. Январские ночи были невероятно холодными, по ночам температура опускалась до минус сорока пяти. И кто решился выйти в такой мороз на улицу без одежды? Движения человека были какими-то ломаными и резкими.
— Я боюсь, — прошептала Лина. Силуэт скрылся за углом дома, но буквально минут через пять кто-то позвонил в домофон. Лина повернулась ко мне и зашептала.
— Не подходи, не открывай.
— Успокойся, — отозвался я и снят трубку домофона.
— Кто? — обратился я к нашему гостю. В ответ послышалось какое-то сопение.
— Кто? — повторил я уже тише. Теперь я отчетливо слышал чье-то тяжелое дыхание. Наконец посетитель произнес каким-то глухим и неестественным тоном.
— Холодно мне. Погреться бы.
— Не открою, — ответил я. Снова сопение, потом тот же голос.
— Я позвоню в другую дверь и поднимусь. Там девчушка была у окна. Симпатичная. Я частенько наблюдал за ней из своего окна.
Я отключил звук домофона, увереный в том, что схожу с ума. Лина тихо плакала от ужаса. Мы вернулись в комнату, и я посмотрел на окна барака, находившиеся напротив наших окон. Неужели… Там было темно. Заметил бы кто-нибудь исчезновение мертвеца?
В дверь резко постучали. Лина зажала рот рукой, давясь рыданиями. Он пришел за мной, — читал я в её глазах, — он пришел за мной.
— Лина, успокойся, — заговорил я, буквально умирая от ужаса, — это кто-то прикалывается. Ты же не думаешь, что за дверью стоит…
Тот, кто стоял за дверью начал дергать дверную ручку. Я понимал, что он не сможет проникнуть в квартиру, но все равно было страшно. Через какое-то время этот… кто? — мертвец? человек? — в общем, он оставил ручку в покое и начал негромко стучать в дверь. Я подошел ближе. Все то же тяжелое дыхание и сопение. А потом раздался все тот же глухой голос.
— Это… как его… девчушка тут живет?
Я собирался посмотреть в дверной глазок — глупо, но мне нужно было убедиться в том, что это не мертвец, — но Лина схватила меня за руку.
— Нет, — зашептала она, — пожалуйста, нет.
Потом все стихло.
Если нам и удалось поспать этой ночью, то часа полтора, не больше. Мы легли только после того, как шум на лестничной площадке прекратился. Я увидел в окно, как все тот же силуэт с ломаной походкой возвращается в барак. Потом я опустил жалюзи и завесил окно пледом.
Утром Лина осталась в квартире, а я вышел на улицу, чтобы проводить в последний путь покойника из дома напротив. Гроб невероятно красного цвета поместили в катафалк. Туда же сложили венки. Несколько человек поехали на кладбище, большая же часть побрела назад в барак.
Единственное разумное объяснение случившемуся — кто-то просто решил подшутить над нами.
Ничего другого в голову не приходит.
Ничего, кроме… но об этом мы с Линой стараемся не думать.