Любые совпадения в событиях случайны. Все имена в рассказе изменены.
Лес встретил Антона тишиной. Здесь, в этом лесу пацанами играли «в войнушку», даже не помышляя о том, что это такое – «войнушка». Такая тишина даже немного пугала. Лес наполнен тысячами весенних, нежных ароматов. Освободившиеся от снежного плена пролески и подснежники, соревнуются в своей первозданной нежности и красоте, кто из нас прекраснее, кто из нас милее? Вон, уже пробивают толстый ковер прошлогодней листвы, робкие ростки душистой лесной сирени. На ветвях деревьев, покрывающихся нежно зелёным налётом лопнувших почек, распевают свои радостные свадебные песни птицы, купаясь в лучах ласкового весеннего солнца. Антон зачарованно смотрел на расписного красавца дятла, шустро подлетевшего, и уцепившегося коготками лапок за ствол дерева, не обращая внимания на человека. И по лесу разнеслась звонкая барабанная дробь. Вот такая маленькая пичуга, а сколько в ней энергии! Трудится, неутомимая, прыгая по стволу, принося пользу и здоровье своему зеленому жилищу. Редкая птица в этих лесах соловей, зато черный, невзрачный дроздок старается так, что захватывает дух, радуясь весне, теплу и солнцу. В небольшом овражке весело журчит лесная речушка, выросшая из подземных источников. Лес живет своей, заново родившейся жизнью. Поскрипывают, как бы ворча на игривый южный ветерок старые, прожившие долгую жизнь, клёны, а между ними, прорывается к ясному, голубому небу, молодая поросль буков и ясеней. А чуть далее, на окраине леса – белый островок расцветающих диких яблонь, с колонией сварливых скворцов, усердно прогоняющих с насиженных мест синичек.
Для Антона, это самая настоящая, давно забытая тишина. После резкого лая «снайперок», и металлического лязганья затворов, просто удивительная, лечащая раненное тело, и искалеченную душу, тишина. – Господи! Жизнь, как же ты прекрасна!
Антон приходил в себя после тяжелого ранения, и долгих, серых госпитальных дней, и ночей. Болела и ныла рана. Болела, и не давала покоя душа , за оставленных в промокших от бесконечных дождей палаток, ребят, спящих в одежде, с автоматами у изголовья, за тех, кто остался там спать навечно.
Антон нашел «островок», где не помнет жадно тянущуюся к жизни лесную растительность, расстелил серое, солдатское одеяло, и прилег. Время поделило жизнь на – «до», и – «после». Какое ему было дело до этого рыжего трудяги-муравья, усердно тянущего какую-то, упирающуюся букашку в муравейник? Раньше бы и внимания не обратил. Но жизнь распорядилась по своему. Научила ценить и видеть все эти удивительные, маленькие радости, которые для многих в любой момент могли закончиться там, на их войне.
Когда боль уходит, все время хочется спать. Бабуля говорит, что бы организм шел на поправку надо много спать, не думать о плохом: - Вот тебе таблетки, пей.
-А что за таблетки, ба?
- Сонькой зовутся. Спать будешь.
-Ну, ты со мной, как с ребенком! Снотворные что ли?
- А ты и есть для меня ребенок. Нет, не снотворные. Пей и не спрашивай. Худого не посоветую.
Антон и не заметил, как уснул. Проснулся, потому что озяб. Смеркалось.
Скоро на службу. А может послать всё к чертовой матери, написать рапорт, и уйти на «гражданку»? Зачем видеть эти взрывы, смотреть, как страшно уходят в мир иной, совсем ещё молодые мальчишки, хвастающие своими «подвигами» на любовном фронте? Слышать, как кричат они в измятом, горящем стальном ящике, а ты не можешь им ничем помочь? Стоп, стоп, капитан! Тебе не стыдно? Разве не ты упрашивал медкомиссию, оставить тебя на службе? Как будешь смотреть в глаза пацанам, которых ты, вместе со своим старшиной, как мог, старался уберечь в этой бойне? Разве не старшина, местный чеченец, лежит теперь под гранитной плитой? Это он спас жизнь тебе, и твоим солдатам, раненый, прикрывая ваш отход? А что я умею делать в этой самой «мирной жизни»? Здесь я – лишний. Антон смотрел в небо, проглядывающее сквозь высокие деревья. Как хорошо здесь лежать и не думать ни о чем. Но, мысли сами возвращаются туда, где ребята, несут свою нелегкую службу.
Антона вырастила бабушка. Мать его умерла при родах. Отец был тогда ещё молод, и в скором времени женился, но сына любил и баловал маленького Антошку. Он буквально «тонул» во множестве всяческих диковинных игрушек. Но, не пришелся по душе мальчишка мачехе.– Ты ему еще луну с неба достань, - ехидно говорила она отцу. – Надо будет и достану. Антоха без матери растет, а ты, похоже, ею никогда не станешь. Да, не могла она сердцем принять чужого ребенка, а своего не получалось, и от этого она еще больше ненавидела Антона. Бабушка, глядя на сына, мечущегося меж двух огней, и на неприкаянного Антошку, забрала его к себе. Бабушка Александра, была женщиной образованной, но суровой, и непреклонной. Не раз, сталкиваясь один на один с реалиями жизни, желая защитить себя, своё женское начало от несправедливостей, оскорблений, обид, закуталась в кокон грубости, и внешнего равнодушия к окружающему миру. Всему этому способствовала её профессия хирурга, где мягкотелость, жалость и нерешительность – понятия неприемлемые. Стала, без всякого преувеличения «железной леди». Могла за проказы в детстве, а тем более в юности, не стесняясь в выражениях, отчитать так, что становилось «мучительно больно, за…» сотворенное безобразие. А потом, когда праведный гнев утихнет, подойдет, и попросит прощения:
- Это все нервы, не обращай на меня внимания. Потом расплачется, обнимет маленького Антошку, и тихо скажет: – Мне было страшно за тебя. Я очень испугалась за тебя, мой маленький дурачок. Зачем ты полез на эту стройку, крышу, или дерево. Ты знаешь, скольких таких «отчаянных героев» я вытащила с того света? Каких героев, с какого света вытащила бабушка, он не понимал, но знал, что это, что-то очень страшное, если так сказала баба Шура. И ещё он безотчетно чувствовал своим детским сердцем, что его бабуля – очень хорошая, и добрая бабуля.
Теперь баба Шура живет в деревне. Вернулась в отчий дом. По её выражению, - полностью доверила себя доктору Природе, и подальше спрятавшись от проблем. Но, спрятаться от них удалось не полностью. Не помог и доктор «Природа», когда Антоша, в ту пору ещё лейтенант, уехал в Чечню.
Отец Антона, как и его мать, посвятил себя медицине. Дежурил в больнице, оперировал, преподавал в мединституте, писал диссертации. Антон, безапелляционно прервал династию медиков и пошел по стопам деда. Баба Шура сильно его ругала. - Где он, дед твой? Молодым погиб. Ладно бы на войне, а то на учениях. Дурак идейный. Гранату собой накрыл. Боец молодой уронил. Оставил меня с ребенком на руках.
Не успел Антон войти в калитку как раздался голос бабули:- Где тебя черти носят, раненый-калеченый?
- Бабуль, ну в кого ты удалась, такая «добрая»? Ты чего так кричишь? В лес ходил, тишину слушал, и задремал там. Ты же меня зельем своим поишь! Чем ты меня «накачала»? А? Признавайся. А теперь вот крик подняла.
- Я тебя, оболтуса, о чем просила? Пойти и нарвать травы курам! А он в лес, видите ли! Знаю я этот лес! Чего там мужику одному делать? А? Уже успел спутаться с какой-то местной! Тебе не об этом сейчас думать надо!
Антону захотелось подыграть бабушке.
- Ну, а как же, бабуль! Как еще мне выздороветь? «Без женщин нам на свете жить нельзя…» знаешь из какой оперетты? Без них – совсем никуда! Поплачешься – пожалеют, нашкодишь, по голове настучат. А тебе, хоть плачься, хоть безобразничай, всё одно стучишь, почему ни попадя.
- Ладно, умник, ты ври, да не завирайся. Пошутила я. Раз бабы местные не судачат, значит, не было ничего. Все беспокоятся о твоем здоровье.
Антон, глядя на бабушку всегда удивлялся, как она смачно курит «Беломор-Канал». И где она их только берет? Вот, взяла папиросу, замяла мундштук, прикурила непременно, от спичек, глубоко затянулась, и выпустила клубы вонючего дыма из ноздрей.
- Ну, прям мужик заправский! – восхитился Антон. - Бабанька, ты когда это «зелье сатанинское» смолить перестанешь? Все сапожники в городе давно иссохли от зависти!
- Поработай с мое хирургом, почекрыжь столько людей сколь мне пришлось, а я посмотрю, что, и как будешь смолить ты. Всю жизнь в чужих внутренностях копалась, собирала их по частям. Каково это бабе? Вон, на столе молоко козье стоит, бери и пей. Сил набирайся. Кишки тебе порезали, а кишки – это нервная система. Что дальше делать собираешься?
- Не знаю. Пока думаю. Скажи, бабуль, ты могла бы в молодости бросить свою работу?
- И в старости бы не бросила. Да «попросили» бросить. Сказали – дай молодым создать свои кладбища. Это так у нас, хирурги, мрачно шутят. Ну, что же, пусть создают. У меня своё уже укомплектовано.
-Ну, вот видишь! Не хватает мне моих сослуживцев. Здесь все не то. Смотрю на молодежь, и думаю, веселятся, пьют, скандалят, работают, а совсем рядом идет война. Гибнут их ровесники. Они каждый день, сами того не осознавая, совершают подвиг. Я не буду разводить пафос про интересы страны, и прочее. Это все так. Но, они об этом не думают. Они просто честно выполняют приказы. Мне хочется вот тому слизняку под магазином, подойти и сказать: - Вот ты здесь сейчас соберешь компанию, и вы будете жрать пойло, пока не посинеют носы и не откажут ноги. А слабо, пойти и помочь ребятам, которые сейчас гибнут, и получают увечья, что бы вы сидели здесь, и спокойно хлебали водяру? Хочется пойти, и набить им морды. Может быть я не прав. Но почему надо так вызывающе себя вести? Он же не мужик. Он деградант.
- Ну, ты, право слово, дурак. В этой жизни, каждому – своё. Кесарю Кесарево, а Богу – Божье. Уяснил? Сколько можно воевать?
- Я, бабуль, офицер. Я учился военному делу. У меня профессия - Родину защищать.
- Ну и вали, офицер. А ничего, что ты уже «отофицерился»? Сколько метров кишок у тебя не хватает? Молчишь? То- то. Давайте, все строем двинемся на войну! А кто работать будет, детей рожать, кормить вас, наконец? Это еще не война. Война была в сорок первом! Вот где страху было! Та война выжгла души у многих людей. Крепкие духом, кто выжил, страну поднимали, а те, кто слабее, нашли утешение, в пьянстве. И им пришлось хуже всех. Столько пережить, пройти всю войну, вернуться домой, чтобы сгореть от водки, или кончить жизнь в пьяной драке. Вот такая она, правда, войны. А ты вот сидишь и рассуждаешь, о войне и об этих непутевых ребятах. А почему они непутевые? Знаешь? То - то.
- Подлжди-ка бабуля. Война – она везде и всегда война, где бы она ни была. Пьянство, оно всегда и везде пьянство. Невзирая ни на какую войну. Я понимаю тебя, когда ты говоришь о моих, как ты выражаешься, кишках. Понимаю, что это – образно говоря. Но, какое отношение это имеет к моей службе? Тебе хочется, что бы я был рядом, вот и все. Лучше вспомни о Маресьеве, о Иване Леонове, который летал без руки, о командире батареи Василии Петрове, воевавшем вообще без рук. Знаешь таких? Так чем хуже мы, потомки этих железных людей? А мой, собственный дед, без всякой войны, накрывший собой гранату? И давай, больше об этом не будем.
- Ты не серчай на меня, дуру старую. Я тебе только добра желаю.
Баба Шура понимала, что внук Антошка, сильный характером, весь в нее, и сломить его трудно. Она просто пыталась объяснить, что масштабы трагедии той войны, были несоизмеримо большими, и многие, попавшие из огня в мирную жизнь, не сломались, и не отчаялись, а так же самоотверженно, как и воевали, восстанавливали разрушенную войной страну. Как-то сразу не дошло, что её родной внук не свернет в сторону, от предначертанной ему дороги. Но надежда уходит последней.
- Бабуль, вообще -то меня еще не списали. Я в отпуске.
- И что?
- И то. Рано думать о «гражданке».
- Тогда иди работать в полицию.
- Я не жандарм . Я военный.
- Тогда заведи себе хорошую деваху. Влюбишься, и сам не захочешь больше «офицерить». Детей нарожаете, а я их буду растить.
- Бабуля, откуда такое обидное слово придумала – «офицерить»? Умеешь ты за больное зацепить. Бабуля, здесь, в селе, случайно не требуются коновалы? Не пойти бы тебе «поконовалить»?
- Не требуются. Здесь, в амбулатории, нет ставки, коновала. Да и конюшни, уже лет двадцать, как нет. И не задевай меня, пожалуйста, я ко всему привычная. А врачую я и так. Бегают ко мне сельчане. Пигалица-докторица у нас, молодой специалист- «миллионщица», опыта нет. Помогаю, как могу. А хочешь, познакомлю? Полиной величают. Деваха серьёзная.
- Ладно, бабанька. Я подумаю. – Разговор немого с глухим. – подумал Антон. – Будет стоять на своем. Ситуация патовая. Налетела коса на камень.
"Снова чуть свет ушел в свой лес,"-баба Шура нервно поглядывала на часы. -"Обедать пора, котлетки, оладушки стынут, а моего баламута непутевого, где-то носит нечистая". Взгляд её случайно скользнул по двери спальни Антона. На ней был приколот листок бумаги. Сердце «железной» бабы Шуры тревожно забилось. На листке, почерком Антона было написано: «Бабулечка! Прости меня. Я уехал в часть. Иначе не могу. Ты должна меня понять. Ещё раз – прости. Твой Антоша». Волевое лицо бабы Шуры, как-то сразу сникло, сморщилось, и из глаз закапали слезы. – Таки смылся, упрямое отродье. Спаси тебя Господь!
Антон лежал на койке, и задумчиво смотрел в потолок. Полог палатки распахнулся, и в проёме показалась голова посыльного. – Товарищ капитан! Командир зовет!
- Что значит «зовет»? Боец! Устав учил?
- Так точно, товарищ капитан! Только ведь, правда, именно - зовет!
- Черт знает, что! Зовет! Может я в отпуске чего упустил? И теперь «зовут»? – иронично подумал Антон.
- Скажи, сейчас буду.
- Товарищ подполковник!
- Да ладно тебе, Антон, утихомирься. Проходи, присаживайся. Слушай меня внимательно. Послезавтра приезжают эти «трескуны» из ОБСЕ. Разлаялись на весь мир – «белые колготки», это выдумка Русских. Предъявите, тогда поверим. А эта «выдумка» уже десяток офицеров перестреляла. Теперь у нас где-то промышляет. Биатлонистка из Эстонии. Стреляет отменно. Вчера тыловика наповал уложила. Вот в этом квадрате. Комбат ткнул пальцем в карту. Просьба у меня к тебе, Антоша. Не приказ, а личная просьба. Найди мне эти чертовы «колготки», и доставь сюда. Я их сниму, и выпорю их владелицу при этих напыщенных индюках.
- Сделаем, товарищ подполковник!
Будь добр, Антоша, сделай. Очень прошу. У тебя есть ровно сутки. И поосторожнее. Берегите себя.
- Разрешите идти?
- Бог в помощь тебе, сынок.
Антон мучительно размышлял – с кем идти? В его роте одна молодежь, ещё пахнущая курсантской казармой. Надежного старшины нет в живых. Если просил «батяня», то, как может кому-то приказывать он?
В офицерской палатке, пристроившись у тумбочки, что-то писал командир первого взвода, лейтенант Колюня.
Антон присел рядом на койку, и стал нервно мять в руках кепи.
- Что-то не так, командир? – спросил Колюня.
И Антон поведал ему о необычной просьбе комбата.
- И всего-то? Да делов-то на копейку! Завтра притащим как миленькую!
- Не «пыли», Колюня. Всё не так просто. Бравый ты какой! С вами пойду! Дело серьёзное. «Бате» обещал я, значит, я и пойду. Точка.
- Командир – барин, – ответил лейтенант.
Уже восьмой час взвод «перепахивал» зеленку в поисках неуловимых «белых коготок».
Бойцы устали. – Перекур пять минут! – скомандовал Антон, и присел на замшелый валун.
Хлесткий, как удар бича выстрел, эхом раскатился по окрестностям. Антон удивленным взглядом обвел сослуживцев. Там, где через неделю должна была появиться медаль «За отвагу», кровавыми пузырями вспухло пулевое отверстие. Антон медленно завалился в подставленные руки товарищей. В его тускнеющих глазах отражалось синее Кавказское небо.
- Сууука! – неистово закричал Колюня!...
Снайпершу нашли. Привезли в часть. Комбат, глянув на неё, схватился за голову. Лейтенант! Это что? Я же просил – живую!
- Так, это, товарищ подполковник, бежать пыталась. Вот мы и… «при попытке к бегству…».
Было назначено служебное расследование.
Прошло две недели. Утром, после построения, комбат подошел к Колюне.
- Слушай, сынок, не буду говорить, что мне стоило тебя «отмазать». Но, четыре рожка, да еще со всех сторон, «при попытке к бегству», явный перебор.
Канал " Стэфановна" будет рад новым подписчикам. И если вам понравилась история на канале, не забудьте подписаться.
И еще, если Вам не трудно, прокомментируйте рассказ, хотя бы одним словом. Буду Вам благодарна.
С уважением, Стэфановна.
Уважаемые подписчики и читатели!
Благодарю Вас за то, что читаете рассказы, комментируете, а также за отметки " мне нравится".
Канал "Стэфановна" существует только благодаря Вам и предлагает Вашему вниманию цикл патриотических рассказов, написанные на основе жизненных историй:
Как хочется остановить время