Георгий уже не думал о побеге, смирился, перегорел. Только мечта выбраться из плена теплилась тихой лампадкой, поддерживая слабые силы. Его распяли - привязали руки и ноги к железной койке, - издевались смехом, дразнили: "Других исцелял, Андерсон? Исцели самого себя. Другим советовал бежать из плена? Беги сам, если можешь". Он не мог. Санитары кружили вокруг него, как хищные птицы, и время от времени проверяли смирительное действие простыней. Не хочешь смиряться, найдется смирительный случай.
Прозвище "Андерсон" ("Сказочник", то есть) приклеилось к нему с первых дней и не покидало его до самого освобождения. Если ты Сказочник, тебе можно много больше того, что позволяется обычным людям. Тебе милостиво разрешают плести из своих фантазий любую сказку - мрачную или светлую, решаешь сам. Лишь бы она не стала пророческой. За пророческую издревле повелось побивать камнями. Если под рукой не оказалось камней, сойдут диагнозы. Чужая фантазия все придумала, расписала на поколения вперед, загнала в клеточки синдромов и симптомов. Из учебника психиатрии еще никому не удавалось сбежать. Разве что в учебники криминалистики. Сказочники поменяли дар на зарплату и превратились в беллетристов. Жить как-то нужно. У Георгия не было выбора. Предпочесть сиюминутную выгоду потоку света для него было равносильно предательству. Его миссия была впечатана в мозг, он не мог сделать шаг влево или вправо - это было равносильно бегству от самого себя.
Люди не поверили, что Георгий явился спасти, вывести из плена иллюзий, решили, что он сам находится в плену иллюзий. Хитростью заманили в приемный покой, обрядили в багряную вельветовую пижаму с хлорной единичкой на рукаве и отправили в первое острое под конвоем. Два санитара метнули его одежду на склад и повели как разбойника. Распни его! - не кричал только самый безумный. Остальные смеялись и просили чуда. Бедные, они не ведали, что творили. Прости им, Боже.
Сорок дней его держали на привязи в наблюдательной палате. Потом пришел врач, похожий на первосвященника, и стал допрашивать. Лукавил. Выведывал, зачем Георгий возмущал толпу. Почему призывал к милосердию. На каком основании считал, что люди находятся в плену иллюзий. Разве сам он не пленник? Может ли пленник любить то, что никогда не знал - свободу? Может ли заключенный в темницу страхов, болезней, ненависти проповедовать любовь? Абсурд. Диагноз расписан на вечность. Георгий болен бредовым расстройством личности. Ему не место среди покорной толпы. Он должен быть распят диагнозом, прикручен законом, исправлен исцелением. Не хочешь лечиться? Заставим. Не можешь выносить свободу? Заточим в зарешеченное пространство. Отсюда клеточное небо выглядит выше. Известное дело: со дна колодца ночные светильники выглядят яркими, как Рождественская Звезда. Покайся, Георгий, скидка выйдет.
Мечта о побеге стала его молитвой. Георгий вынашивал ее, с ней глотал ненавистные пилюли, с ней засыпал. И думал: "Бедные люди, находятся в плену страхов, а трубят о свободе. Не умеют любить, но на каждом углу кричат о любви. Ненависть называют справедливостью. Мир называют...Бедные люди. Прости им, Боже, не ведают, что творят".
А ночью к нему в сны приходили ангелы, и он явственно понимал, что выход из плена - это не побег из психиатрической клиники. Это нечто большее, чем ветхозаветный исход из пустыни непонимания. Это воскрешение из смерти людской ненависти и неприятия любви. Георгий сворачивался в клубочек гроба из простыней и телесной немощи, и ждал, когда запоют за решетками первые весенние птицы, чтобы провозгласить воскрешение. Он уйдет из больницы через стены, просочится солнечным светом, воскреснет дождем, явится новым человеком. Люди увидят это и больше не станут звать его сказочником. Они поклонятся его смирению. Пойдут вслед его свободе. Полюбят любить.