Это было время щеголявшего в желтой кофте Маяковского, "дыр-бул-щира" Бурлюка и неистово яркого, до дрожи в глазах, Сарьяна.
Сегодня проснулась и с ужасом поняла, что о моем любимом художнике периода русского авангарда (дадада, именно авангарда, потому что Сарьян в 1910ые - уже не символист, а дивный, сочный авангардист, который, в отличие от Валетов, опыты Гогена, Сезанна и Матисса воспринял, но не копировал!, а понял, принял, трансформировал и в результате выдал совершенно неповторимые вещи) я еще не написала ни строчки! А, между тем, его "Финиковая пальма. Египет" стоит у меня на заставке на телефоне.
И в этих ярких оранжевых, желтых, синих, голубых, зеленых и бело-розовых цветах, силуэтных абрисах с плотными, черными тенями есть весь Египет - знойный и терпкий, давящий на носогубные створки пресным, спертым от жары и песка, запахом незабываемого союза нечистот и эфирных масел.
И в этом есть весь МАРТИРОС САРЬЯН - он верно передает природу, метко подмечает черты быта, но ограничивается только этим. Никакой философии, никакой символики, никакого подтекста.
Сарьян 1910-х не требует никаких сравнений и эпитетов, ибо бессмысленно описывать его картины словами.
ОН РИСОВАЛ ЦВЕТОМ.
ОН ВИДЕЛ ЦВЕТОМ.
ОН ЧУВСТВОВАЛ ЦВЕТОМ.
Он потрясал и до сих пор потрясает воображение, восхищает.
По моему глубокому убеждению, лучшее, что создал армянский гений, он сотворил в Константинополе и Египте. Здесь, на Востоке, щедрое солнце заливает мир, и мир рождает отклик - один непрерывный вопль восторга. Катарсис цвета.
Сарьян этих лет - это декоративная симфония красок и линии, это пиршество цвета и звучность рисунка, это реальность, в конце концов.
Дадада, за рафинированной лапидарностью, за крайностью его декоративно-плоскостных решений нельзя не заметить, крепко заложенное реальное ощущение действительности.
Часами он наблюдает за пестрой толпой на улицах и базарах, наслаждается, вдруг им открытым, первозданным укладом человеческой жизни (ни в ростовской Нахичевани - маленький хутор под Ростовом, который теперь носит имя Чкалова, ни в Москве, где он учился у вчерашних героев блога, Серова и Коровина, такого не было).
Но более всего его потряс ЦВЕТ - палящий зной расплавляет воздух, ослепительно яркий свет рождает невиданные цветовые эффекты.
Женщины в черных и розовых паранджах плывут мимо, перебирая ножками в деревянных туфлях, их черные миндалевидные глаза волнующе блестят. Верблюды, покачиваясь, вышагивают по желто-розовому песку. Разноцветные собаки стаями передвигаются по городу...
И главное в картинах Сарьяна - не в том, что его сюжеты никем до него не были облюбованы. Значение их - прежде всего в новизне, яркости восприятия, в стремлении передать наиболее типичное в изображаемом. Отбрасывая все второстепенное, он подчеркивает только существенное.
Для себя Сарьян понял, что "изящество" - от слова "изъять". То есть отсечь лишнее.
Эта тенденция, конечно, была мейнстримом времени и влияние западного искусства на творчество Мартироса Сергеевича (Саркисовича) было несомненным, но все же не следует его преувеличивать, художник ничего не воспринимал механически, его искусство оставалось самобытным и своеобразным.
Немногословным и лаконичны.
Он не утрирует формы, а обобщает их решительно и максимально смело. Пишет большими плоскостями, сочетаниями ярких красочных цветов и непременно темперой, смягчающей контрастность тональных переходов. Форма разрабатывается посредством цвета, и он же, то есть цвет, придает композиции крепкую, практически титаническую, архитектонику.
До Египта он оказался в Константинополе - одном из самых своеобразных в мире городов, стоящем на стыке двух континентов. В нем сочетались, в сущности, два различных города - европейский и азиатский. В одной части преобладали новые здания модернистской архитектуры, комфортабельные отели, рестораны, кафе, большие магазины с товарами, привозимыми со всех концов мира.
Совершенно иной вид имела азиатская часть города с узкими улицами и восточного характера жилой архитектурой. В отличие от европейских кварталов улицы здесь были малолюдны, населены преимущественно греками, турками, армянами. В одном из таких кварталов художник снял комнату.
Сарьян оставил без внимания европейскую часть города, памятники древней архитектуры и даже живописные берега Босфора. Ему полюбились старые азиатские кварталы с их тесными, точно щели, улицами, куда лишь в полдень пробивается яркий солнечный свет. По этим улицам бродил художник, занося в свой альбом беглые наброски карандашом. Тут и фруктовая лавочка, сплошь заставленная корзинами с южными плодами, и просто уголок улицы с домами, украшенными по фасадам крытыми нависающими над тротуаром балконами, отчего улица кажется еще более узкой. По этим улочкам время от времени мелькнет светлый или темный силуэт закутанной в чадру турчанки или проедет тележка торговца зеленью...
И тут есть один важный момент - Сарьян писал НЕ С НАТУРЫ, А ПО ВОСПОМИНАНИЮ. То есть, к моменту написания работы, впечатление от момента исказилось - он уже пережил его, осознал, запомнил (в том числе и благодаря зарисовкам), но запомнил самое яркое, а вспомнил это яркое уже совсем в ином свете, несколько, может быть, преувеличенном и местами идеализированном.
Потому что "глазам, пролившим слезы, и душам, испытавшим страдания, надо дарить красоту и радость" (Сарьян).